Серый кардинал империи: Путь в чины - Dimash Suleimen
Алексей лишь диву дался: то ли этот «Четвертый барин» был непроходимо глуп, то ли в высшей степени простодушен.
Тем временем ребятня, смекнув, в чем дело, облепила тачку и принялась строить рожи, выкрикивая: — Ведьма! Лесная ведьма едет!
Барыня, всё поняв, взвилась от ярости: — Четвертый барин, да он же вас дураком выставляет, святошей кличет!
— Неужто я и впрямь так благообразен? — Юноша, вместо того чтобы разгневаться, самодовольно пригладил волосы и спросил Алексея: — Скажи-ка, я и вправду схож лицом с праведником?
Алексей, глядя на его самодовольную физиономию, не моргнув глазом, ответил: — Вы, сударь, статны, как вековой дуб, а лицом — сущий античный бог. Всяк, кто вас видит, поневоле восхищается.
— А ты малый неглупый, глаз у тебя верный, — расплылся в улыбке «барин». — Редко кто может так тонко подметить мою истинную натуру.
— Ах, сударь, — с серьезным мином отозвался Алексей, — мир полон красоты, да не у каждого достанет ума её разглядеть.
Глава 8
Старший хозяин
Четвертый барин вдруг осознал, что этот юноша, который был младше его года на три, — на редкость приятный собеседник. Потерев подбородок, он немного подумал и шепнул: — Послушай, а что если ты просто извинишься перед Седьмой племянницей, да и порешим на этом?
Алексей не успел и рта раскрыть, как Настасья (та самая Седьмая племянница), которая так и впилась в них ушами, взвизгнула: — И не подумаю! Он меня калекой сделал, так просто он у меня не отделается!
Четвертый барин и сам понимал: дело приняло огласку, и если он сейчас всё спустит на тормозах, по дому пойдут пересуды, а то и ему самому от старших влетит. Подумав об этом, он незаметно подмигнул Алексею: — Не боись. Коли вины твоей нет, я за тебя словечко замолвлю.
— Дядюшка… — плаксиво протянула Настасья.
Четвертый барин посмотрел на чистое небо за галереей и кашлянул: — Погода сегодня чудесная, право, как на душе легко.
Сказав это, он припустил вперед, больше не проронив ни слова.
Миновав несколько резных ворот, процессия вошла во внутренний двор третьего флигеля. Четвертый барин велел остальным обождать, а сам вошел внутрь доложиться.
Это место явно было сердцем усадьбы. Алексей насчитал двенадцать парадных дверей, украшенных тончайшей резьбой с сюжетами «четырех времен года» и «двенадцати месяцев». Работа была настолько искусной, что он едва не засмотрелся, забыв о своей беде.
Вскоре Четвертый барин показался на пороге: — Старший хозяин зовет.
Детина-кучер подхватил Настасью под локоть, довел до дверей и тут же отпустил, оставив её ковылять саму. Дальше порога слугам ход был заказан.
Заметив любопытство Алексея, Четвертый барин шепнул ему на ухо: — Он ведь у них в доме на правах примака живет, в барские покои ему ходу нет. — И добавил участливо: — Старший хозяин у нас крут нравом, так что держись.
Алексей благодарно улыбнулся: — Премного благодарен за науку, сударь.
Он оправил свой чистый, хоть и латаный сюртук, расправил плечи и вошел в залу.
Прямо напротив входа красовалась массивная дубовая доска с вырезанным золотом девизом: «Мир и Согласие». Убранство залы было строгим и достойным: по стенам висели изречения о чести и родовые заветы. Под ними, на почетном месте, стоял тяжелый стол, а за ним — в резном кресле — сидел мужчина средних лет. Лицо его было сухим и строгим, клинообразная бородка тщательно расчесана, а одет он был в домашний шелковый архалук, напоминающий одеяние ученого мужа.
Настасья уже стояла перед ним на коленях, заливаясь горючими слезами и живописуя свои страдания.
Этим человеком был сам Глава рода Морозовых — Старший хозяин. Обычно он не снисходил до мелких кухонных дрязг, но семейный устав был неумолим: любые потасовки между родичами почитались за позор для дворянского имени и пятно на чести дома. Подобные дела Глава разбирал лично, и виновному грозило немедленное изгнание — кара по тем временам страшная.
Старший хозяин уже начал было тяготиться путаными и крикливыми жалобами племянницы, как вдруг увидел входящего юношу. Тот был строен, лицом светел, а взгляд имел ясный и спокойный. На вид ему нельзя было дать больше четырнадцати лет. Сюртук на нем был в заплатках, но вычищен до блеска, а держался он так скромно и вместе с тем с таким достоинством, что сердце невольно смягчалось.
Больше всего Главу поразило, как уверенно и чинно шел мальчик — сразу видно, из хорошей семьи, где почитают книжную премудрость и старые порядки. Сравнение с Настасьей, которая валялась в ногах, как неразумное дитя, было явно не в её пользу.
Алексей, войдя, первым делом отвесил глубокий поклон родовому иконостасу в углу. Этот жест окончательно расположил к нему Старшего хозяина. Закончив с обрядом, Алексей обратился к хозяину дома звонким голосом: — Студент Алексей Морозов бьет челом Старшему хозяину.
Тот невольно улыбнулся: — Встань, малый, встань. К чему такие строгости.
И дело было не в доброте хозяина. Слово «студент» (или «недоросль, к наукам прилежный») в те поры означало статус. Алексей этим подчеркнул, что он не просто мальчишка, а человек образованный, имеющий право на уважение сословия. В России XIX века человека, грызущего гранит науки, уважали особо: сегодня он беден, а завтра, глядишь, выйдет в большие чины. К таким старались относиться с оглядкой, дабы в будущем не пришлось просить милости.
Алексей выпрямился и поклонился еще раз, уже лично хозяину: — Алексей Морозов приветствует вас, сударь.
— Полно, полно, — Старший хозяин был явно в добром расположении духа. — Ты, стало быть, сын Николая Павловича?
— Так точно, сударь. Ваш покорный слуга, — вежливо отозвался Алексей. — Батюшка мой говаривал, что лишь по вашей великой милости мы обрели кров в лихую годину, и благодарность наша не знает границ…
Хозяин дома махнул рукой, притворно нахмурившись: — Будет тебе! Разве вы не нашей крови? Морозовы своих в беде не бросают.
Хоть семья Николая Павловича и жила особняком, родство признавалось святым делом.
Настасья, видя, что разговор потек совсем не в ту сторону, заерзала на коленях и выкрикнула: — Дядюшка! Да ведь этот ирод меня чуть со свету не сжил! Посмотрите, что он со мной сотворил!
Глава 9
Семейный суд
Старший хозяин нахмурил брови и обратился к Николаю, стоявшему подле него: — Николенька, раз уж ты привел сюда этих людей, изволь изложить мне суть дела по порядку.
— Слушаю, батюшка, — отозвался Четвертый барин, присмирев, точно котенок, и заговорил вкрадчиво: — Сегодня, когда я предавался занятиям в своих покоях, явился Трофим, муж Настасьи, с жалобой. Мол, сей юноша нанес его супруге тяжкие увечья.
Заметив,