Серый кардинал империи: Путь в чины - Dimash Suleimen
Алексей грустно усмехнулся: — Неизвестно, что завтра есть будем, так хоть сегодня попируем.
— Не каркай, — Николай Павлович заметно оживился. — Я уже придумал, как нам на ноги встать. Завтра еще курицу тебе куплю.
— И чем же вы заняться решили? — с интересом спросил Алексей.
— Писать буду, — ответил отец, прихлебывая бульон. — Сегодня присмотрел место у собора. Там люди грамотные нужны: письма писать, прошения составлять, вывески малевать. В день копеек по тридцать-сорок набежит — вот тебе и рубля полтора в месяц выйдет. Да еще хлебное довольствие от университета, как коллежскому регистратору положено. На двоих за глаза хватит, еще и на книжки тебе останется.
— А почему бы вам в учителя не пойти? — спросил Алексей. — Там доход вернее будет.
— Эх, Лёша, не всё так просто, — вздохнул Николай Павлович. — Я хоть и кандидат, а в гимназию меня не возьмут. А частным учителем идти — гроши платить будут, да еще и казенный паек отберут, ежели в штате числиться не буду.
По порядкам тем, стоило дворянину заняться «службой» в частных руках, он терял право на государственное пособие. А в их губернии на пособие можно было купить пару мешков муки, что для разорившегося чиновника было спасением. Уличное же писарство считалось «временным промыслом по нужде» и пайка не лишало.
Конечно, был еще один путь — пойти в «секретари» (своего рода стряпчие или советники) к какому-нибудь богатому помещику или заводчику. Люди с таким образованием, как у Николая Павловича, ценились высоко и могли получать до ста рублей в год. Но такая служба требовала отъезда из города.
Ради того, чтобы Алексей мог оправиться от болезни и продолжить учение в городе, Николай Павлович решил пойти на самое унизительное для дворянина дело — торговать своим пером на рыночной площади.
Глава 6
Фамильный таз
Сказано — сделано. На следующий день Николай Павлович вернулся на их старую речную мельницу, забрал письменные принадлежности, прихватил хромой складной стол и с воодушевлением отправился на Соборную площадь открывать свою «лавку».
Всё-таки он был дипломированным кандидатом, и любой человек — грамотный он или нет — видел, что его почерк и слог куда изящнее, чем у тех шарлатанов, что промышляют на площади ради куска хлеба. К тому же Николай Павлович не жадничал: писал и за полтину, и за гривенник, а если у просителя совсем не было денег, принимал плату продуктами или мясом. Неудивительно, что народ повалил к нему толпой.
После первого же дня дело пошло в гору. Каждое утро он приносил домой больше тридцати копеек, и за несколько дней буквально «переманил» всех клиентов у местных писарей.
От такого внезапного богатства у Николая Павловича закружилась голова. Он даже позволил себе купить жирную курицу, чтобы окончательно поставить Алексея на ноги.
Однако Алексей, прихлебывая ароматный бульон, радости отца не разделял. Он обеспокоенно спросил:— Батюшка, а как дела у ваших «коллег» по площади?
— Да почем мне знать? — Николай Павлович, отбросив светские манеры, с аппетитом обгладывал куриное крылышко. — Знаю только, что ко мне народу всё больше идет. Готовы до завтра ждать, лишь бы я им бумагу составил. — Он самодовольно усмехнулся: — Видел бы ты, Алёша, их рожи… Тьфу! Кажется, они меня живьем съесть готовы.
Алексей нахмурился и тихо произнес: — Во всем надо меру знать, батюшка. Вы у них кусок хлеба изо рта вынули, не ровен час — затаят обиду.
— Полно тебе, — Николай Павлович схватил масляной рукой чарку и осушил её одним глотком. — Мы не воруем, не грабим. Я честным трудом и талантом на жизнь зарабатываю. А что к ним не идут — так то от скудоумия и лени. Пусть грамоте учатся, а не на меня косятся.
— Вы судите как честный человек, — Алексей покачал годовой. — Но в этом мире опаснее всего не открытый враг, а подлый мелкий людишка. К нему нужно быть готовым.
— Готовым? Смех! — Николай Павлович налил себе еще чарку. — Мне что, им поклоны бить за то, что я лучше их пишу?
— Вовсе нет, — ответил Алексей. — Нужно просто смотреть в оба, чтобы они какую пакость не подстроили.
Но Николай Павлович, опьяненный успехом, и слушать не хотел предостережений сына. Он махнул рукой, прерывая разговор: — Не забивай себе голову. Мне пятый десяток идет, неужто меня тринадцатилетний недоросль учить будет?
Алексею пришлось замолчать.
В последующие дни Алексей мирно поправлялся дома. Николай Павлович исправно приносил рыбу и мясо. Забегала и Глафира: приносила снадобья, подолгу болтала и всё просила Алексея рассказать какую-нибудь забавную историю или загадку, чтобы потом пересказать своей барышне.
Та дородная баба, что жила этажом ниже, притихла. В покое и на хороших харчах Алексей быстро шел на поправку. Дней через семь он уже мог, опираясь на стену, выходить из комнаты. Казалось, еще неделя — и он снова будет полон сил.
Первым делом Алексей вышел на галерею, чтобы осмотреть подворье Морозовых, где он провел последние дни. Его светёлка находилась в северном крыле, самом высоком в этом огромном усадебном комплексе. Отсюда весь двор был как на ладони.
Подворье было выстроено по всем канонам русской архитектуры: фасад обращен на юг, пять рядов строений, строгая симметрия. Вдали у главных ворот высились два знаменитых пятисаженных флагштока. Между ними проходила центральная ось всей усадьбы. Здания располагались стройными рядами: главный дом в центре, по бокам флигели, переходы и галереи.
Всё это напоминало Алексею классическую планировку, но с южной спецификой: здания стояли тесно, дворики были маленькими. Вероятно, земля в этих краях была слишком дорогой, и пространство экономили как могли. Зато в высоту не скупились: за двухэтажным парадным домом высились трех- и пятиэтажные жилые корпуса флигелей.
От третьего до пятого ряда, где жил Алексей, всё было изрезано витиеватыми галереями, разделявшими двор на шесть уютных садиков. Белые стены зданий, украшенные лепниной, утопали в зелени и цветах, что делало даже летний зной вполне терпимым.
Алексей любовался видом, пока тишину не прорезал знакомый визг: — Ах ты, щенячья морда! Так ты не чахоточный? Что ж ты до сих пор на тот свет не отправился?
Алексей глянул вниз. Там, как ни в чем не бывало, «красовалась» та самая баба. Втиснутая в тесное платье, она уплетала ломоть арбуза, сплевывая семечки прямо под ноги, и сверлила его яростным взглядом.
— Любезная, — отозвался сверху Алексей, — я еще тогда сказал: «Я не болен». Это вы с мужем своим слушать не захотели.
— Что⁈ Язык прорезался? — Баба, не ожидавшая отпора, тут