Белая ворона - Стейси Мэри Браун

— Морриган. — Король откинулся в кресле, обращаясь к ней. Его голодный взгляд был целиком прикован к ней, а её — к нему. Король питал слабость к красивым женщинам, и я не сомневалась: как и со многими другими, их связывало нечто большее, чем отношения короля с личной провидицей.

— Я пришла пожелать счастья новообручённым. — Она подняла чашу с рунами. — Позволим рунам говорить свободно.

В толпе ахнули.

Обычно рунами не предсказывали будущее. Скорее они помогали направлять действия провидцев и влияли на них в поисках определённого вывода. Но когда ведьма бросала их без конкретного вопроса или цели, они могли увидеть исходы, недоступные провидцам. Их вероучение запрещало бросать руны без намерения и ясности, позволяя им говорить свободно, а не отвечать. Но Морриган никогда не играла по правилам. Полагаю, если тебе благоволит король, правила можно нарушать.

— Для нас это честь. — Вориан провёл рукой по бороде; голос звучал шелковисто.

Весь зал замолчал, когда Морриган перемешала руны в чаше; потрясение и восторг от свободного броска охватили толпу благоговением. Она подбросила руны, пристально глядя на меня.

Костяные плашки со знаками взлетели к потолку и дождём посыпались на стол, глухо постукивая. Мгновение заминки, затаённое дыхание; я пристально разглядывала костяшки, упавшие передо мной.

Пусто.

Все девять легли стороной без знаков.

Морриган тихо ахнула и покачала головой.

— Простите, такого ещё не случалось. — Она схватила костяшки, торопливо смахивая их обратно в чашу. Прежде я видела её лишь невозмутимой и уверенной. По линии волос выступил пот, лицо напряглось. — Попробую ещё раз.

— Да. Попробуй. — Король зашевелился в кресле и прищурился, глядя на неё, отчего она растерялась ещё сильнее. Она сделала успокаивающий вдох; на этот раз закрыла глаза, перемешивая руны в чаше. Снова подбросила их в воздух и дала упасть.

Каждая руна ударилась о стол, завертелась и покатилась, словно какая-то сила двигала их, пока все плашки не улеглись. Все были без символов.

Лицо Морриган исказил ужас. Она с трудом сглотнула.

— Эт… это невозможно, — пробормотала себе под нос. — Как у тебя может не быть судь⁠…—

— Можешь идти! — прогремел отец и махнул рукой, отпуская её, будто она ему наскучила. — С нас хватит твоих мелких салонных фокусов.

Лицо Морриган ожесточилось, плечи поднялись.

— Салонных фокусов?!

Король резко посмотрел на неё, не дав сказать больше ни слова. Я прекрасно знала этот взгляд. Он предлагал заткнуться, прежде чем ярость прорвётся сквозь невозмутимую внешность. Тех, кто не слушался, обычно ждали суровые уроки.

Морриган склонила голову, собрала вещи и поспешно покинула зал. Я подозревала, что после сегодняшнего вечера его личной провидицей она уже не будет.

— Какая чушь. — Отец выпрямился и поднял кубок. — Сосредоточимся на том, ради чего собрались. На союзе моей дочери, Реннлин, и Бриндена! Skål¹!

Все подняли кубки и крикнули в ответ:

— Skål!

Музыка и голоса быстро наполнили зал, будто ничего не произошло, неловкость исчезла. Только надо мной она повисла тёмной тучей, шепча мне на ухо, пока я с притворной улыбкой радовалась вместе со всеми своему счастливому браку.

Осушив кубок мёда, я охотно приняла ещё. Между мной и отцом всегда стоял трэлл и следил, чтобы мы никогда не видели дна тарелки или кубка. Плечи начали расслабляться, тревога растворялась — как раз когда по проходу между столами к нам двинулись принесённые в жертву животные, приготовленные и украшенные на серебряных блюдах. И без того мутный желудок скрутило: я знала, что по обряду мне придётся съесть обе жертвы.

Из рук жениха.

По коже побежали мурашки, когда я заметила двух северян, нёсших на плечах тяжёлое блюдо с кабаном, словно гроб. Туша блестела от жира, украшенная брюссельской капустой, морковью и специально выращенными в наших теплицах зимними яблоками.

Мне не нравилось, как остро я его замечаю — словно застрявший в зубах кусочек еды. Трэллы не заслуживали моего внимания, были призраками на заднем плане. Но я не могла перестать смотреть на него, пока они ставили свинью на стол перед нами: на каждое напряжение мышц руки, каждое сгибание пальцев или движение челюсти.

По его рту скользнула едва заметная усмешка, потянув шрам: он чувствовал мой взгляд. Когда они отступили, его глаза скользнули к моим. Лицо ничего не выражало, но я ощущала враждебность, ярость, блестевшую в чёрных глазах. Дикость. Жестокость.

— Госпожа? — раздался голос у самого уха, заставив меня обернуться к женщине, пытавшейся долить мне мёда.

— Да. Ещё. — Я сунула ей кубок, почти сердясь за то, что она застала меня за разглядыванием трэлла. Сделала огромный глоток сладкого напитка, ещё сильнее затуманившего голову, и заставила себя больше не смотреть, пока он не исчез в толпе.

Я вздрогнула, когда передо мной опустили освежёванного кролика без головы, украшенного розмарином и лимоном. Ещё утром бедняга занимался своими делами, а теперь его подавали с картофелем.

— Skål! Skål! Skål! — скандировала толпа.

— Думаю, это мой выход, — пробормотал Бринден у уха, и я повернула голову налево. Я совсем забыла, что он рядом.

Он ухмыльнулся, оторвал огромный кусок крольчатины и наклонился ко мне.

— В твою честь. Первый кусок — моей жене. — Он поднял зажатое в пальцах жирное мясо.

Надо было больше выпить.

Привычная фальшивая улыбка застыла на лице, и я наклонилась к нему. Он положил крольчатину мне на язык. Я едва позволила себе прожевать, прежде чем проглотить, стараясь не представлять, как его семья гадает, почему их близкий не вернулся домой.

Даже в детстве я хотела видеть в животных любимцев, а не ужин. Я ела мясо по необходимости и понимала, что так живёт наш народ, что это главная наша пища, но меня всё равно мутило. Думаю, я была единственной здесь, кто предпочёл бы картофель доброй тарелке мяса.

К тому времени, когда он поднёс ломтик ветчины к моим губам, в зале пили и кричали вдвое громче. Живот был так полон, что хотелось отказаться, но я знала — нельзя.

— В честь моей жены. Последний кусок моей еды достанется ей, как достался первый. — Он скормил мне последний кусок нашей трапезы. Символ того, что он позаботится о моей защите, безопасности и благополучии до конца моих дней.

Внезапно эти дни показались бесконечно растянутыми передо мной.

— Поцелуй! Поцелуй! Поцелуй! — Пирующие с громовым грохотом сталкивали кубки.

Бринден широко улыбнулся, показав зубы, и, пожав плечами, повернулся ко мне. Наклонился, мягко чмокнул меня в губы; шум в зале сменился аплодисментами и свистом. Он