Рождественские желания и ирландские поцелуи - Дебби Джонсон

– Это верно, мой ангел, это верно. Ну что ж, Элеонор, спокойной ночи. Ты ведь знаешь, что я тебя люблю? Увы, я редко тебе это говорил – всему виной природная сдержанность.

Черт. Что-то случилось – теперь я в этом не сомневаюсь. Мой папа – выходец из старинного английского рода, который, к сожалению, за столетия успел обнищать. Он вырос в родовом поместье, которое веками принадлежало де Верам, – правда, у некогда богатого дома понемногу осыпалась крыша, а почти все земли давно распродали. Родословная у семьи была завидная, чего не скажешь о финансовом положении – вот почему он в итоге стал хозяином гостиницы, а не распорядителем загородного поместья или устроителем охоты на фазанов, как его отец или дед. Многие из клана де Вер снискали такую известность, что их некрологи печатались в национальных газетах. Но когда родился мой папа Питер, о былом величии напоминали лишь три детали: акцент, манера держаться и несметное количество одежды из твида.

Дом в итоге передали благотворительному фонду по охране наследия, и папа стал первым де Вером, которому пришлось самому зарабатывать себе на жизнь. Происхождение, впрочем, давало свои преимущества: бархатный оксфордский выговор, искорки в глазах, лукавая улыбка – все это было ему на руку. Аристократическое детство также наградило его изысканным вкусом – и неспособностью говорить о чувствах. Вот почему этот разговор так меня пугает.

– Знаю, папа. Я тебя тоже люблю, – говорю я и готовлюсь расспросить его обстоятельнее, как идут дела, но тут папа вешает трубку. Я замираю, уставившись в телефон. Тревога тяжким грузом ложится на плечи. Пусть он раз десять мне повторил, что всё в порядке, я чувствую: что-то не так. Пора звать тяжелую артиллерию.

Машу Тайлеру в окно – мол, я тут, никуда не сбежала, – и он вытягивает руки вперед, сжав один кулак, совсем как Супермен в полете. Когда мама берет трубку, я еще посмеиваюсь. Они с Итаном несколько лет назад вышли на пенсию, перебрались во Флориду и теперь ведут такую активную социальную жизнь, что двадцатилеткам впору завидовать.

– У папы всё хорошо? – спрашиваю я без предисловий.

– Боже мой, Элли, солнце мое ненаглядное, кровиночка моя, как же приятно тебя слышать! У меня, кстати, всё чудесно – спасибо, что спросила!

– Прости! Тут просто такое дело… он сам мне позвонил.

Пауза. Выдох.

– Сам? Совсем на него не похоже.

– Вот именно! И голос у него был… какой-то подозрительный. Трудно объяснить, но что-то меня насторожило. Я беспокоюсь.

– Ладно, я разберусь, – успокаивающим тоном говорит она, мгновенно врубив режим супермамы. – Уверена, переживать не о чем, но я подам сигнал своим сент-тильдским шпионам, хорошо? Там уже глубокая ночь, так что ответ придет не сразу, но кто-нибудь точно еще не спит. Самой ему звонить нет смысла: он мне лапши на уши навешает, насочиняет сказок, как у него всё прекрасно. Если бы он оказался на «Титанике», то до последнего бы отплясывал танго в бальном зале, и плевать, что корабль идет ко дну. Такой уж он человек. Так что займись пока своими делами и не накручивай себя.

– Ты со мной вообще знакома? – спрашиваю я с деланой беззаботностью. Шутки шутками, а я и впрямь умею из мухи сделать слона. Когда-то я была пробивной девчонкой, подростком, который совсем ничего не боялся, – но это было давно, еще в другой жизни. На «Титанике» я бы точно не танцевала. А заранее обосновалась бы в спасательной шлюпке – так, на всякий случай. Между прочим, это было бы очень предусмотрительно.

Мы прощаемся, и я возвращаюсь к Тайлеру.

– Всё в порядке? – спрашивает он, с тревогой взглянув на меня.

– Надеюсь, – отвечаю я, отпивая коктейль. – Сперва позвонил папа, потом я созвонилась с мамой, и теперь она зовет на помощь своих шпионов.

Тайлер смотрит на меня с искренним недоумением – что вполне понятно.

– Ты же знаешь, что мои родители развелись, когда я была подростком? И что в шестнадцать я переехала в Америку? – уточняю я.

– Знаю. – Он улыбается. – Как же мне нравится твой милый британский акцент! Скажи еще что-нибудь! Ну пожалуйста!

Этот умоляющий тон обезоруживает.

– Ладно, раз так просишь. Обержи-и-ин![3]

Тайлер хлопает в ладоши, как ребенок.

– Я тебя обожаю. В твоих устах даже слово «баклажан» звучит сексуально. Так что стряслось с твоим папой?

– Надеюсь, ничего страшного. Он вообще никогда не звонит, понимаешь? Чаще всего пишет на электронную почту. Изредка присылает СМС, а порой – бумажные письма. Но не звонит. А тут вдруг позвонил, сказал, что хотел услышать мой голос, а в конце признался, что любит меня.

– Ну… многие отцы так делают. Разве нет?

– Справедливо. Вот только это не про него. И настроение у нашего разговора было какое-то странное. Будто вот-вот произойдет конец света. А может, он просто выпил бутылку портвейна и впал в меланхолию. Этого тоже нельзя исключать. Если честно, язык у него немного заплетался.

– Меланхолия. Портвейн. Прям сплошная готика! Уверен, с ним всё в порядке, солнышко. По крайней мере, он в состоянии звонить по телефону – это добрый знак, разве нет?

Тайлер ободряюще сжимает мою ладонь. Я на секунду теряюсь в его глазах – и мысли сами собой возвращаются к моему Супермену.

– Расскажи мне об отце, – просит Тайлер. – О своем детстве. Ты ведь почти не вспоминаешь этот период.

Я делаю большой глоток шампанского. Черт, едва не поперхнулась. Тайлер приподнимает бровь.

– Всё настолько плохо?

– Нет. Не совсем. Если честно, поначалу все было замечательно. Корнуолл – замечательное место. Дивный уголок прямо на берегу океана и такой самобытный: там свой климат, своя история, даже свой флаг. А еще там ужасно красиво, Тайлер. Честное слово. Детство у меня было почти что идиллическое – до известного времени.

– Тебе не было одиноко без братьев и сестер?

Смутно припоминаю, что такое было – но совсем в раннем детстве. А потом в Сент-Тильду приехала семья Лиама Бирна – из самой Ирландии, что мне показалось невероятно экзотичным. Мистер Бирн перебрался туда из-за работы и привез с собой целую ораву детей и жену – неукротимую, как стихийное бедствие. Лиам стал моим лучшим другом, а его родственники – моей второй семьей. Чувствую знакомый укол где-то глубоко внутри – и обрываю эту цепочку мыслей, пока она меня не задушила. Вспоминать о Лиаме, о тех временах – невыносимо больно, поэтому я давно научилась отключать эти мысли. Если они вдруг приходят на ум – я сразу их прогоняю. Слишком уж тяжело. Слишком тесна связь с разводом родителей, с моим вынужденным отъездом. Этот клубок так