Развод в 35. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

Привык.

Не заставляйте выбирать.

Да кто она вообще такая, чтобы говорить со мной в таком тоне? Женщина, которую мой муж целовал у ресторана, пока его дети стояли на тротуаре? Великий эксперт по моей семье? Специалист по красиво отпущенным мужчинам?

Я сделала скриншоты. Все. Даже сообщения Татьяны Борисовны. Особенно сообщения Татьяны Борисовны. Сохранила в отдельную папку. Назвала её «Развод». Потом подумала и переименовала в «Развод, чтоб вас».

Мама заглянула через плечо.

— Зрелое название.

— Рабочее.

— Очень рабочее.

Я положила телефон экраном вниз.

— Мам, мне надо к юристу.

Она кивнула, будто ждала именно этих слов.

— После школы и сада поедем.

— Сонин садик…

— Сегодня останется со мной. И Даню после школы заберу. Ты поедешь одна.

Я посмотрела на нее.

— Ты уверена?

— Нет, конечно. Я в ужасе. Но, во-первых, я твоя мать, а матери умеют делать вид, что всё под контролем. Во-вторых, дети со мной. В-третьих, тебе надо начать вытаскивать себя за волосы из этого болота.

— Я не Мюнхгаузен.

— Будешь.

Завтрак прошел почти нормально. Если не считать того, что Соня спросила, будут ли у папы теперь новые дети с тетей, Даня подавился чаем, я чуть не уронила вилку, а мама сказала: «Не будем пока размножать фантазии, доедайте блины». Вот люблю маму. У нее даже психологическая помощь звучала как распоряжение на кухне.

После завтрака началась бытовая часть конца света.

Нужно было найти Данины тетради, которые я, слава всем богам развода, всё-таки сунула в рюкзак. Нужно было собрать Соне одежду, потому что из дома мы взяли много чего, но, разумеется, не то. У Сони оказались три пары колготок, две кофты, ни одной нормальной юбки и те самые летние панамки, которые смотрели на меня из сумки немым укором. У Дани — школьная форма, но без сменной обуви. У меня — документы, телефон, зарядка и футболка с йогуртом. Женщина, готовая начать новую жизнь, должна выглядеть именно так: с юридической папкой и пятном от клубники.

Когда я отвела Даню в школу, он у входа вдруг остановился.

— Мам.

— Что?

Он переминался с ноги на ногу, смотрел куда-то в сторону, и я сразу поняла: сейчас будет что-то важное. Дети перед важными вещами всегда делают вид, что рассматривают асфальт.

— А папа заберет меня?

— Нет. Сегодня бабушка.

— А если он придет?

Я присела перед ним. Школьный двор гудел вокруг, дети бежали, родители спешили, кто-то ругался из-за сменки, охранник у входа зевал. Обычное утро. Совершенно обычное. Только у меня внутри всё было как после пожара.

— Если папа придет, ты позвонишь мне или бабушке. Хорошо?

— А он имеет право?

Вот черт.

Я ненавидела, что мой ребенок вообще должен об этом думать.

— Он твой папа, — сказала я осторожно. — Он имеет право тебя видеть. Но сейчас ты уходишь из школы с бабушкой. Мы договорились так.

Даня кивнул.

— Хорошо.

Потом вдруг обнял меня. Быстро, крепко и сразу отстранился, потому что восьмилетние мужчины не обнимаются у школы слишком долго. Репутация, всё такое. Я проводила его взглядом, пока он не скрылся за дверью, и почувствовала, что меня опять начинает трясти.

Не сейчас.

Только не сейчас.

Я дошла до остановки, села на лавку и открыла список дел в телефоне. Надо было что-то записать, иначе мысли прыгали, как блохи после генеральной уборки.

Юрист.

Документы.

Работа.

Вещи из квартиры.

Детский сад Сони?

Алименты.

Не умереть.

Последний пункт я добавила автоматически. Потом посмотрела и решила оставить. Очень важный пункт. Можно даже первым.

К юристу мама нашла запись через соседку своей подруги. Вот так у нас в стране и решаются важные вопросы: не через сайты, не через рейтинги, а через «у Вали племянница разводилась, у нее был нормальный адвокат, не хам и деньги берет не как за почку». Меня это устроило. Почки у меня были нужны самой, особенно учитывая перспективы.

Офис юриста находился в небольшом бизнес-центре. Не в таком шикарном, как будущая новая жизнь в мечтах, а в обычном: серые стены, охранник с лицом человека, который давно познал все человеческие страдания через турникет, пластиковый кулер, лифт с запахом чьих-то духов и пережаренного кофе. Я поднялась на третий этаж, нашла нужную дверь и вошла.

Юриста звали Елена Павловна.

Я ожидала суровую женщину в очках, которая будет говорить словами вроде «имущественные правоотношения» и смотреть на меня так, будто я сама виновата, что десять лет не думала о документах. Но Елена Павловна оказалась невысокой блондинкой лет сорока пяти, в ярко-синем костюме и с улыбкой, от которой хотелось одновременно довериться и спрятать кошелек. Профессиональная улыбка. Опасная.

— Алина? Проходите. Мама ваша звонила, вкратце ситуацию рассказала.

Я села напротив и внезапно почувствовала себя как в школе у директора. Только вместо двойки — развод, вместо дневника — свидетельства о рождении детей.

— Она могла… немного эмоционально.

— Все мамы эмоционально. Это нормально. Расскажите сами.

И я рассказала.

Сначала сбивчиво. Про ресторан, детей, разговор ночью, свекровь, такси, сообщения. Потом выложила телефон, показала скриншоты. Елена Павловна смотрела, иногда задавала уточняющие вопросы, записывала что-то в блокнот. Не ахала, не жалела, не говорила «бедная вы». И мне неожиданно стало легче. Видимо, жалость — это хорошо, когда ты уже лежишь под пледом. А когда надо действовать, лучше человек с блокнотом и деловым лицом.

— Квартира на ком? — спросила она.

— На Максиме. Куплена до брака.

— Машина?

— Тоже его. Сейчас у нас была одна общая, но оформлена на него.

— Ваши доходы?

Я помолчала.

— Никаких.

Сказать это вслух было неприятно. Прямо мерзко. Как будто я призналась не в финансовой зависимости, а в какой-то постыдной болезни. Никаких доходов. Тридцать пять