Развод в 35. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

— Мам, — тихо сказала она. — А почему папа целует тетю?

Вот тут что-то во мне треснуло.

Не громко. Без истерики. Без крика. Просто внутри стало очень тихо. Даже слишком. Так бывает, когда дети наконец уснули, посуда помыта, стиральная машина закончила свой вечный круг ада, а ты сидишь на кухне и не понимаешь, зачем тебе вставать со стула.

Я медленно присела перед Соней, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и поправила ей шапку. Руки у меня были ледяные. Не знаю, от погоды или от того, что я только что увидела, как моя жизнь официально перестала притворяться нормальной.

— Потому что взрослые иногда делают плохие вещи, — сказала я.

Господи, что за ответ. Просто мать года. Можно сразу медаль. «За вклад в детскую психологическую травму».

Даня молчал. И вот это было хуже всего. Если бы он спросил, закричал, заплакал, мне было бы проще. Но он просто смотрел на машину отца с таким выражением, от которого мне захотелось закрыть ему глаза ладонью. Слишком взрослым. Слишком понимающим.

— Мы домой? — спросил он.

Я поднялась. Ноги были ватные, но держали. Надо же, полезная функция организма. Даже когда душа вывалилась куда-то на тротуар, ноги продолжают работать. Спасибо, ноги. Хоть вы меня не подвели.

— Да, — сказала я. — Домой.

Я не пошла к нему. Не бросилась стучать в окно машины. Не стала кричать на всю улицу, кто он такой и куда ему идти со своей… даже слово в голове не подобрала. Любовницей? Женщиной? Девочкой с идеальной укладкой? Нет, не важно.

Может быть, потом я буду жалеть, что не устроила сцену. Может быть, нормальная женщина должна была бы подойти, открыть дверцу, вытащить эту красотку за дорогой рукав и спросить: «А ничего, что у него жена и двое детей?» Но я стояла с собственными детьми рядом. И у меня не было сил превращать их отца в публичное зрелище.

Он и без этого только что прекрасно справился.

Мы перешли дорогу на зеленый. Я держала Соню за руку, Даню — за рукав, потому что он всё время оглядывался. Я тоже хотела оглянуться, но не стала. Гордость? Нет. Скорее страх. Вдруг они еще там. Вдруг он заметит нас. Вдруг выйдет. Вдруг начнет что-то объяснять. Вдруг я поверю.

Последняя мысль оказалась самой страшной.

Потому что где-то внутри меня жила не умная взрослая женщина, не мать двоих детей, не жена с десятью годами брака за плечами, а какая-то жалкая дурочка, которая всё еще хотела, чтобы Максим подбежал, схватил за руку и сказал: «Алина, это не то, что ты подумала». И чтобы я, конечно, сразу поверила. Потому что так проще. Потому что тогда не надо рушить дом, делить детей, объяснять маме, слушать свекровь, искать работу, считать деньги и признавать, что последние годы ты жила с человеком, которому было удобно, пока ты молчала.

Мы зашли в ближайший продуктовый. Я машинально взяла молоко, хлеб, куриные голени по скидке и пачку дешевого печенья детям. На кассе Соня попросила шоколадное яйцо. Обычно я бы сказала нет, потому что дорого и потому что дома есть печенье. Но сегодня просто положила яйцо в корзину. Даня посмотрел на меня, потом тоже взял себе. Я не возразила.

Пусть будет праздник. Папа целует тетю, зато у детей шоколадное яйцо. Баланс вселенной, чтоб его.

Дома я раздела детей, поставила чайник, отправила Даню мыть руки, Соню — переодеваться, а сама пошла на кухню и достала из пакета молоко. Руки дрожали так, что пакет чуть не выскользнул. Я поставила его на стол, уперлась ладонями в край столешницы и наконец позволила себе вдохнуть.

Не помогло.

Перед глазами снова был Максим. Его рука на талии той женщины. Его губы на её губах. Его улыбка. Легкая, живая, почти мальчишеская.

Я давно не видела, чтобы он так улыбался.

Дома он улыбался редко. Обычно уставал, раздражался, смотрел в телефон, просил не шуметь, говорил, что завтра рано вставать. Иногда целовал Соню в макушку, трепал Даню по волосам, кивал мне, когда я ставила перед ним ужин. Меня он в губы целовал… Не помню. Правда не помню. Может, неделю назад? Месяц? На Новый год? Да что там, на Новый год он тоже устал, потому что у него был сложный декабрь.

Я открыла холодильник, положила молоко на полку и зачем-то посмотрела на свое отражение в темном стекле духовки.

Ну здравствуй, Алина.

Волосы в пучке, выбившиеся пряди у висков, бледное лицо, губы без помады, под глазами синяки. Пуховик висит на плечах, как чужой. Женщина, которую давно никто не хотел. Женщина, которая привыкла сначала покупать детям колготки, а потом, если останется, себе шампунь не самый дешевый.

И вот тут я вдруг разозлилась.

Не на ту женщину. Не на Максима. На себя.

Потому что первой моей мыслью было не «какой же он подлец», а «конечно, она лучше». Вот это было самое отвратительное. Он изменил, а я за секунду успела сравнить себя с ней и проиграть. Сама. Без суда. Без адвоката. Без права на апелляцию.

— Мам, я руки помыл! — крикнул Даня из ванной.

— Молодец, — ответила я почти нормальным голосом.

Почти — это уже победа.

Я приготовила ужин. Куриные голени, макароны, салат из огурцов, потому что дети любят, а я умею нарезать огурцы даже в состоянии внутреннего развода. Соня за столом была тихая. Даня тоже. Они обычно спорили, кто первый возьмет кетчуп, рассказывали новости из школы и сада, жаловались друг на друга, а сегодня ели молча. И это молчание было тяжелее любых вопросов.

— Папа придет? — спросила Соня, когда я убирала тарелки.

Я чуть не уронила вилку.

— Не знаю, зайка.

— А ты ему скажешь, что мы его видели?

Даня резко поднял голову.

Я посмотрела на них обоих и поняла, что сейчас от моего ответа зависит больше, чем мне хотелось бы. Очень хотелось соврать. Сказать, что мы ничего не видели. Что это была ошибка. Что