Развод в 35. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

— Ты не спишь? — спросил он.

Нет, милый. Я просто сижу в темноте, охраняю чай от внезапного побега.

— Не сплю.

Он открыл холодильник, окинул взглядом полки и поморщился.

— Есть что-нибудь нормальное?

Я медленно подняла на него глаза.

Вот странно, да? Еще вчера я бы встала. Разогрела бы ужин. Спросила бы, голодный ли он. Поставила бы тарелку, хлеб, салфетку, достала бы из шкафа любимый острый соус, потому что Максим любит острое, а я помню. Я вообще слишком много помню. Удобная функция, встроенная в жену. Память на предпочтения мужа. Жаль, в комплекте не идет кнопка «забыть всё к черту».

— Есть курица с макаронами, — сказала я.

— Разогреешь?

Он спросил это так буднично, что у меня внутри что-то нехорошо щелкнуло. Не взорвалось, нет. До взрыва я пока не доросла. Просто щелкнуло, как выключатель.

— Сам разогрей.

Максим замер.

Медленно повернулся ко мне. Взгляд у него был не злой даже. Скорее удивленный. Как если бы чайник вдруг отказался кипятить воду и сказал: «А сам попробуй».

— Что?

— Сам разогрей, — повторила я.

Он пару секунд смотрел на меня, потом хмыкнул.

— У тебя что, настроение плохое?

Вот тут мне захотелось рассмеяться. Очень громко. Настроение плохое. Да, Максим, настроение немного подпортилось. Всего-то муж изменил, дети увидели, жизнь легла лицом в грязный мартовский снег, но в целом терпимо. Главное, чтобы курица не пересохла.

— Можно и так сказать.

Он вытащил контейнер, поставил на стол, но к микроволновке не понес. Видимо, техника была слишком сложная. Или гордость не позволяла. Мужчина, построивший отдел продаж с нуля, не мог разобраться с кнопкой «старт». Бывает. У каждого свои слабости.

— Алина, что происходит?

Я поставила кружку на стол. Слишком резко, потому что чай плеснул на пальцы. Холодный. Даже ожога не получилось. Символично.

— Ты где был?

Максим чуть прищурился.

— Я же писал. На встрече.

— Важной?

— Да.

— Очень важной?

— Алин, ты сейчас к чему?

Господи, как же он был спокоен. Вот это спокойствие и добивало сильнее всего. Он стоял у холодильника, красивый, дорогой, ухоженный, пахнущий чужими духами и рестораном, и смотрел на меня с легким раздражением. Не с виной. Не со страхом. С раздражением. Мол, жена опять не вовремя решила поговорить. Опять эмоции. Опять вместо нормального ужина какие-то претензии.

— К ресторану «Бархат», — сказала я.

У него дернулась щека.

Совсем немного. Если бы я не смотрела так внимательно, может, и не заметила бы. Но я смотрела. Я сегодня вообще неожиданно научилась замечать. Пальцы на его рукаве. Его улыбку. Его поцелуй. Чужие духи. Маленькую судорогу возле рта, когда ложь впервые споткнулась о правду.

— Что? — спросил он.

— Встреча была в ресторане «Бархат»?

Он молчал.

Я кивнула сама себе. Хорошо. То есть он даже не собирается облегчить мне задачу и честно сказать: «Да, Алина, я скотина». Нет, конечно. С чего бы. У нас же приличная семья. У приличных семей скотины не бывает, бывают сложные периоды и мужская усталость.

— Мы сегодня были в детском магазине, — продолжила я, удивляясь, как ровно звучит мой голос. — Потом шли за молоком. Даня увидел твою машину.

Максим отвел взгляд.

Вот теперь отвел.

И в этот момент я почему-то почувствовала не облегчение, а тошноту. До последнего ведь где-то внутри жила эта жалкая, тупая надежда, что он скажет: «Ты не так поняла». Что это была сестра партнера. Клиентка. Инвесторша с плохим чувством личных границ. Женщина, которую надо было поцеловать в губы строго по условиям контракта, иначе сделка бы сорвалась. Да, звучит идиотски. Но преданная женщина вообще какое-то время готова верить в идиотские вещи, лишь бы не верить в очевидное.

— Дети тоже видели, — добавила я.

Максим резко посмотрел на меня.

— Ты с детьми была?

— Нет, я их дома оставила, а сама специально пошла выслеживать тебя с пакетом колготок, — не выдержала я. — Конечно, с детьми, Максим.

Он выругался сквозь зубы и провел рукой по волосам.

— Черт.

Красиво. Очень содержательно. Десять лет брака, двое детей, измена при свидетелях, а комментарий мужа: «Черт». Надо записать. Может, потом на памятнике семейной жизни выбьем.

— Это всё, что ты можешь сказать?

— А что ты хочешь услышать?

Я открыла рот. Закрыла.

Вот хороший вопрос. Правда хороший. Что я хотела услышать? Извинения? Раскаяние? Объяснение? Что он безумно виноват, совершил ошибку, не знает, как теперь жить? Наверное. Хотела. Унизительно, но хотела. Потому что если человек раскаивается, твоей боли хотя бы дают право существовать. А если смотрят так, будто ты сама виновата, что увидела, то боль становится какой-то неправильной. Неприличной. Слишком громкой.

— Кто она?

Максим тяжело вздохнул. Так, будто я спросила не о женщине, которую он целовал, а о какой-то ерунде. Например, где он опять бросил зарядку.

— Алина…

— Кто она?

— Это не имеет значения.

Я тихо рассмеялась. Нервно, некрасиво, с каким-то хрипом.

— Правда? А мне кажется, когда муж целует другую женщину на улице, её имя всё-таки приобретает некоторую значимость.

— Не начинай.

— Не начинать? — переспросила я. — Это я начинаю?

— Ты сейчас на эмоциях.

О, конечно. Куда же без этого. Женщина на эмоциях. Женщина, которая увидела мужа с любовницей, почему-то не сидит с каменным лицом, не ведет протокол встречи и не говорит: «Максим, в связи с выявленными обстоятельствами прошу предоставить пояснительную записку в двух экземплярах». Очень странная женщина. Нестабильная.

— Я на эмоциях, потому что ты мне изменил.

Он помолчал. Потом сказал:

— Не надо так громко. Дети спят.

И вот это почему-то стало последней каплей именно на эту минуту. Не измена. Не ложь. Не чужой запах. А его «дети спят». Как будто о детях должен был думать