Развод в 35. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

— А ты о детях думал, когда сажал её в нашу машину?

— Не называй её нашей. Машина моя.

Я уставилась на него.

Нет, ну правда. Браво. Из всех возможных ответов он выбрал самый мерзкий и самый честный. Машина его. Квартира его. Деньги его. Работа его. Жизнь, кажется, тоже его. А я так. Приложение. С функцией разморозки курицы.

— Конечно, — медленно сказала я. — Твоя.

Максим понял, что сказал что-то не то. Или не понял, но по моему лицу догадался, что ситуация почему-то не улучшается.

— Я не это имел в виду.

— Нет, именно это.

— Алина, хватит. Давай без истерик.

Я встала.

Стул скрипнул по полу, и Максим поморщился. Не люблю этот его жест. Он всегда морщился на любой резкий звук, который издавала не его рабочая жизнь. Детский плач, упавшая ложка, мой голос, когда я пыталась что-то доказать. Всё это мешало ему жить в красивом мире, где он много работает, много зарабатывает и поэтому автоматически хороший муж.

— Я подаю на развод.

Он посмотрел на меня.

Несколько секунд молча. Потом усмехнулся.

Не рассмеялся даже. Просто уголок губ поднял. Так, как взрослый человек улыбается ребенку, который грозится уйти из дома с рюкзаком, печеньем и твердым намерением никогда не возвращаться.

— Не говори глупостей.

Я сжала пальцы в кулаки.

— Это не глупости.

— Глупости. Ты устала, перенервничала, увидела то, что не должна была видеть…

— Что не должна была видеть? — перебила я. — То есть проблема не в том, что ты изменяешь, а в том, что я увидела?

— Проблема в том, что ты сейчас делаешь из этого конец света.

Я даже не сразу нашла воздух.

Вот оно. То самое. Не конец света. Подумаешь, измена. Подумаешь, дети увидели. Подумаешь, жена стоит на кухне и пытается понять, как теперь жить. Земля же не раскололась, солнце не погасло, курица в контейнере ждет разогрева. Значит, всё нормально.

— Для меня это конец, — сказала я.

Максим устало потер переносицу.

— Господи, Алина. Ну давай честно. У нас давно всё не так.

Меня будто ударили.

— Что именно не так?

Он посмотрел на меня. И взгляд этот был неприятный. Оценивающий. Холодный. Как будто он наконец решил сказать то, что давно вертелось у него на языке, но раньше удерживалось чем-то вроде воспитания. Или удобства.

— Ты сама знаешь.

— Нет, не знаю. Скажи.

— Ты перестала за собой следить.

Вот так.

Просто. Спокойно.

Словно поставил диагноз. Не следит за собой. Виновна. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.

Я почему-то сразу вспомнила утро. Соня пролила кашу. Даня не мог найти тетрадь по математике. У Максима закончились чистые носки, потому что я вчера не успела разобрать сушилку. Я помыла голову за три минуты, не нанесла бальзам, потому что Соня в ванной требовала показать ей, где живут микробы, и вышла с мокрыми волосами, которые потом собрала в пучок. Да, действительно. Преступление века.

— Я родила тебе двоих детей, — сказала я тихо. — Сидела с ними дома, потому что ты не хотел садик. Помнишь? Я говорила, что хочу выйти на работу, ты сказал: «Зачем? Я зарабатываю». Я говорила, что хотя бы Соню надо в садик, ты сказал: «Ты же дома сидишь». Я десять лет варю, стираю, глажу, лечу, вожу, покупаю, записываю, помню, где у кого что лежит. И ты сейчас серьезно говоришь мне, что я виновата, потому что плохо выгляжу?

Он поморщился.

— Я не говорил, что ты виновата.

— Нет, говорил.

— Я сказал, что у нас давно проблемы.

— Какие? Что я не успеваю быть твоей женой, няней, домработницей, кухаркой и любовницей из ресторана одновременно?

Максим резко выдохнул.

— Не передергивай.

— А как мне не передергивать? Объясни. Может, у тебя инструкция есть? Ты же у нас всё знаешь.

— Алина.

— Нет, правда. Мне интересно. Когда именно я должна была следить за собой? Между температурой Сони и уроками Дани? Между твоими рубашками и ужином? Или ночью, когда все наконец уснули, а я сидела и пришивала резинку к детским штанам, потому что ты сказал, что это ерунда и нечего покупать новые?

Он смотрел на меня всё более хмуро. Не потому что ему стало стыдно. Нет. Просто я была неудобной. Слишком громкой. Слишком конкретной. Мужчины вроде Максима не любят конкретику в женских претензиях. Им удобнее, когда «ты истеришь». С истерикой спорить легко. А вот с фактами уже сложнее. Особенно если эти факты десять лет жили у тебя в шкафу, в кастрюлях и детских справках.

— Я обеспечивал семью, — жестко сказал он. — И обеспечиваю. Ты ни в чем не нуждалась.

— Кроме уважения.

Он замолчал.

Я почувствовала, как у меня задрожали губы, и возненавидела себя за это. Нет, ну нельзя же. Такой момент. Надо быть железной. Надо смотреть холодно, говорить красиво, чтобы потом самой себе понравиться. А у меня губы дрожат, глаза щиплет, и вообще я сейчас больше похожа не на женщину, подающую на развод, а на школьницу, которую несправедливо отчитали у доски.

— Ты драматизируешь, — сказал Максим уже тише.

— Возможно.

— У всех бывают кризисы.

— Это у тебя кризис или у нас?

— У нас.

— Странно. Целовался почему-то ты.

Он дернул челюстью.

Попала.

Маленькая, злая, почти детская радость кольнула меня где-то под ребрами. Ну хоть что-то. Хоть на секунду сбила его с этой уверенной позиции человека, который уже решил, как правильно назвать мою боль.

— Это ничего не значит, — сказал он.

Я моргнула.

— Что?

— Это не серьезно.

Я медленно опустилась обратно на стул. Не потому что успокоилась. Просто ноги опять решили уйти в отпуск.