Без твоей любви этот мир не для меня - Мара Евгеника

— Почему?

Платон смотрит на меня удивлённо.

— Он же наш брат.

— Я сказала — нет, — отрезаю холодно и отворачиваюсь к окну.

Платон и Марк переглядываются.

Ия снимает наушники, смотрит на меня — в глазах у неё что-то новое. Неодобрение. Или осуждение. Не хочу в этом разбираться.

Машина едет дальше. В салоне тихо.

Манька проснулась, но молчит, чувствуя напряжение.

Мать встречает нас на пороге. Стоит, сложив руки на груди, смотрит на внуков без особой радости.

— О, прикатила орда, — произносит мама без энтузиазма в голосе. — Здравствуйте, внуки.

— Здравствуйте, бабушка, — кисло хором отвечают Платон и Марк.

Машка тянет к ней руки:

— Баба! Баба!

Мать смягчается, берёт Машу на руки.

— Ну хоть эта рада, — бормочет. — Проходите, чай пить будем.

Дети рассаживаются за столом.

Мать ставит пирог, наливает чай.

Платон и Марк пьют молча, косятся на меня.

Ия снимает наушники, вежливо благодарит.

— Ну, и? Зачем приехала? — спрашивает мать, когда дети уходят в комнату смотреть телевизор, и мы остаёмся вдвоём..

— Мам, знаешь.., — начинаю говорить, но мне трудно, потому что с матерью трудно всегда. — Мне нужно отлучиться вечером, а детей не с кем оставить.

— Что значит отлучиться? Куда?

Делаю глубокий вдох.

— В клуб.

Мать поднимает бровь.

— В клуб? С твоим-то выводком?

— С подружками, — говорю. — Хочу развлечься, потанцевать, оторваться.

Беру паузу.

— Может, себе мужика найду. Тоже хочу узнать, вдруг есть лучше, чем Савка…

Мать молчит. Долго.

Смотрю на её лицо — оно становится каким-то другим. Старым. Усталым.

— Не делай, дочь, моей ошибки, — тихо произносит мать.

В её голосе я впервые слышу обречённое сожаление.

Не понимаю. Это не очень похоже на мою маман.

— Что? Какой ошибки? — переспрашиваю, не скрывая удивления.

— Помнишь, отец вернулся домой? — говорит мать и со стуком ставит кружку на стол. — И мы вроде как помирились.

Я киваю. Конечно, помню.

Мне было тогда лет шесть уже.

Отец пришёл с чемоданом, стоял на пороге, смотрел на мать.

Она плакала.

Потом они ушли в спальню и долго говорили. И отец остался. Но…

Ненадолго.

— Я простила его, потому что любила, — продолжает мать. — Да и жить одной с ребенком было сложно. Алименты хорошо, но мало. Еще и жаба меня душила, что денежки мужа текут мимо моего кошелька. Вот...

Мама замолкает. Я жду.

— Так вот, Маринка…

Она поднимает на меня глаза.

— Я простила, и он вернулся. Но... через время я с психу рассказала ему, что переспала с другим мужиком. Я это сделала как и, ты сейчас хочешь, назло. Хотела узнать, вдруг есть лучше.

У меня внутри всё обрывается.

Смотрю на мать — на эту женщину, которую считала просто злой, уставшей, несчастной. И вдруг вижу её по-другому.

— И что отец? — спрашиваю тихо.

Мама горько усмехается.

— Он просто спросил: «Попробовала? Понравилось?» Я ответила: нет, не понравилось. Он не сказал мне ни слова. Встал и ушёл. И больше о примирении не просил. Да и видеться со мной не захотел. Потом женился и детей родил.

Мать смотрит на меня. В её глазах — слёзы, но она их не проливает.

— Запомни, дочь, — говорит мама устало. — Мужики бабских измен не прощают. Никогда.

— Я и не изменяла, — возражаю, нахмурившись. — И мы уже разведены. Мы друг другу никто…

— Мы тоже были разведены.., — мать качает головой. — Для него ты — его женщина. Его жена. Мать его детей. И если ты сейчас пойдёшь искать утешения в постели другого мужика, и он об этом узнает — все… этого не простит никогда...

— Но мы развелись, ма.., — повторяю упрямо.

— Бумажка ничего не значит, Марина.

Мать смотрит на меня в упор.

— У тебя пятеро детей. Правильно Карпов сказал — мужика с таким прицепом найти сложно.

— Карпов — козёл, — отвечаю резко.

— Может и козёл, — соглашается мать. — Но в этом он прав. Савва твой — ещё тот дурак, но только он — отец своих детей. И лучшего для них ты не найдёшь.

Я молчу. Смотрю на свои руки. На обручальное кольцо, которое так и не сняла.

— Подумай над этим, — говорит мать. — Прежде чем делать глупости.

Договорив, мать встаёт и уходит к внукам.

Я остаюсь на кухне одна. Смотрю в окно на сад. Снова думаю про отца. Он давно женился. Родил других детей. А мать осталась одна. И все эти годы любит его и посыпает голову пеплом.

Я тоже одна…

— Подумай, — шепчу себе. — Подумай, прежде чем делать глупости.

Достаю телефон. Смотрю на сообщение от Ирки: «Всё в силе? В 22.00 у клуба».

Пальцы замирают над экраном.

Думаю о Савве. О его глазах в зале суда.

О том, как он сказал: «Я всё равно буду рядом».

О том, как прыгнул за тем альпинистом. Сломал руку. Разодрал ладонь.

Думаю о Ване. О маленьком мальчике, который болеет. Который остался без матери. Которого я назвала... нехорошим словом. И которого Платон хочет увидеть. Познакомиться. Поиграть.

«Нет, не может быть и речи», — говорю себе снова. Но…

Почему? Почему не может? Может быть, они правы? Может быть, дети умнее взрослых?

Думаю о своих детях. О Платоне, который сказал: «Папа не кричит».

О Марке, который смотрит на меня с укором.

Об Ие, которая обнимает меня по ночам.

О Машке, которая скучает за Савкой.

И о Славе, который ушёл, потому что не может выбирать между нами.

Смотрю на телефон. Потом убираю его в сумку.

— Пётр Григорьевич, — говорю, выходя на крыльцо. — Отвезите нас, пожалуйста, домой.

Собираю детвору. Мы садимся в машину.

Смотрю на дом матери. Она стоит у окна. Кивает и машет рукой.

Я тоже машу.

Выезжаем со двора. Отворачиваюсь к окну. Слежу за дорогой, серым небом, деревьями, которые только начинают желтеть.

Вспоминаю свою жизнь. Свою любовь. Свою боль.

И понимаю: пока я не готова никуда идти. Не хочу танцевать. Не хочу искать лучшего.

Я хочу домой. К тишине. К подушке, которая пахнет Саввой.

И к нему. К нему самому. Но...

Он уже не мой.

Или мой? Не знаю.

Я знаю только, что не поеду в клуб. Не сегодня.

Достаю телефон. Пишу Ирке: «Извини, в этот раз не смогу. Детвора».

Она отвечает: «Жалко. В другой раз».

Я убираю телефон. Смотрю в окно.

В другой раз. Может быть. А может, и нет.

Я ещё не решила...