Развод в 40. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

Андрей приезжает через двадцать минут.

Я открываю дверь и сразу понимаю, что совершила ошибку. Не юридическую. Женскую. Потому что мужчина ночью на пороге твоей квартиры — это не то же самое, что мужчина днем у окна пекарни с ноутбуком. Ночью всё другое. Свет в прихожей мягче, квартира тише, на мне домашний кардиган, волосы собраны кое-как, косметики нет, усталость на лице не спрятана. И он смотрит на меня не как представитель стороны. Совсем не как представитель.

— Ты мог не приезжать, — говорю.

— Мог.

— Но приехал.

— Да.

Краткость у него иногда просто преступная.

Я пропускаю его внутрь. Алиса сидит на кухне с ноутбуком. Ксения спит в гостиной, мы стараемся не шуметь. Андрей снимает пальто, и прихожая сразу становится меньше. Не физически. Просто его присутствие занимает место. В пекарне это помогало. Дома это действует на нервы иначе. На другие нервы. Те, которые сегодня должны спать.

— Доброй ночи, Андрей Сергеевич, — говорит Алиса.

— Доброй. Ты завтра уезжаешь?

— Уже хотите уточнить, когда можно приходить без свидетеля?

— Алиса, — говорю я сквозь зубы.

Андрей спокойно садится за стол.

— Я хотел узнать, когда тебя проводить на вокзал.

Дочь прищуривается.

— Хороший ответ.

— Я готовился.

— К моей маме или ко мне?

— К обеим. Ты важнее, потому что можешь меня выгнать из ее жизни быстрее.

Я сажусь напротив.

— Давайте без семейного кастинга.

— Мам, это не кастинг. Это предварительная проверка качества.

— У нас сегодня Роспотребнадзор уже был. Хватит проверок.

Алиса улыбается впервые за вечер по-настоящему. Потом разворачивает ноутбук.

— Вот, что нашли. Заявка подана по нескольким классам. Выпечка, кафе, услуги общественного питания, упаковка. Петр Аркадьевич сказал собирать доказательства старого использования. У нас есть архив аккаунта, фото вывески, чеки с названием, договоры на упаковку, старый сайт, отзывы.

Андрей быстро просматривает.

— Нужно завтра поднять договоры с дизайнером и типографией. Марина, кто делал первый логотип?

— Девушка из нашего города. Катя. Тогда еще студентка. Сейчас дизайнер в Москве, я с ней иногда переписываюсь.

— Напиши ей утром. Нужны исходники с датами и договор, если был.

— Договор был кривой. Мы тогда платили частями и пирожными.

— Пирожные тоже доказательство, если есть переписка.

Алиса фыркает.

— Юридическая сила эклера.

— В нашей семье эклеры многое решают, — говорю.

Мы работаем до двух ночи.

Собираем папку: старые фотографии, публикации, договор аренды с вывеской, чеки, упаковка, макеты, акты, отзывы, видео с первым открытием. На одном из видео я вижу себя двенадцать лет назад. Моложе, с длинными волосами, в белом фартуке, с маленькой Алисой рядом. Олег держит ножницы, перерезает ленту, улыбается в камеру. Я стою чуть сбоку, с коробкой хлеба в руках. Даже на открытии он стоял в центре, а я держала хлеб. Забавно. Нет, не забавно. Показательно.

Андрей тоже видит.

Ничего не говорит.

И хорошо. Если он сейчас скажет что-то мягкое, я расплачусь. Не из-за видео даже. Из-за того, что опять увижу, как долго я сама отходила в сторону и называла это семейным равновесием.

Алиса засыпает за столом в половине третьего. Прямо на сложенных руках.

— Всё, — говорю. — Хватит.

Андрей встает.

— Я перенесу ее?

— Нет.

— Марина, она спит.

— Я сама.

— Ты ее не поднимешь.

— Подниму.

Он смотрит на меня.

— Из принципа?

— Из материнской глупости.

— Тогда вместе.

И не ждет, пока я соглашусь. Но не хватает Алису сам. Просто помогает разбудить, довести до комнаты, уложить. Дочь бормочет что-то про «делового союзника», накрывается одеялом и отключается. Я стою в дверях спальни и смотрю на нее. Завтра она уедет. И мне от этого уже больно. Взрослые дети уезжают не так, как маленькие уходят в школу. У маленьких ты знаешь, когда заберешь. У взрослых каждый отъезд — напоминание, что они тебе больше не принадлежат. И это правильно. Но правильно не всегда легко.

На кухню возвращаемся вдвоем.

Квартира тихая. Ксения спит. Алиса спит. За окном ночь. На столе ноутбук, папки, чашки, распечатки и моя жизнь, разложенная на доказательства.

— Я поеду, — говорит Андрей.

— Да.

Но не двигаюсь.

Он тоже.

— Спасибо, — говорю. — За сегодня.

— Ты уже знаешь ответ.

— Не за спасибо.

— Да.

Пауза.

Я смотрю на него и понимаю, что устала отступать на шаг каждый раз, когда хочется сделать другой. Не потому, что готова к чему-то большому. Не потому, что развод завершен. Не потому, что боль прошла. Нет. Ничего не прошло. Но я живая. Сегодня мне это доказали булочки, злость и то, как Андрей смотрит на меня в моей кухне среди чужих заявок и пустых чашек.

— Я не могу тебе ничего обещать, — говорю.

— Я не просил.

— И не хочу, чтобы ты думал, что я сейчас…

— Марина.

Он произносит мое имя тихо. И этого хватает, чтобы я замолчала.

— Я не буду брать больше, чем ты захочешь дать.

— А если я сама не знаю, чего хочу?

— Тогда начнем с того, что знаешь.

— Например?

Он делает шаг ближе.

Медленный.

Дает мне время отступить.

Я не отступаю.

— Например, ты знаешь, хочешь ли, чтобы я сейчас тебя поцеловал.

Горло пересыхает.

Мне сорок пять. Я не девочка. Я целовалась много раз. Я была замужем. Рожала. Любила. Злилась. Прощала. Спала с мужчиной в одной постели годами. Но сейчас стою на своей кухне перед Андреем Лавровым и чувствую себя не юной дурочкой, а женщиной, которую слишком долго не спрашивали, чего она хочет.

И вот теперь спросили.

— Да, — говорю.