Развод в 40. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

Я закрываю глаза.

— Спать иди.

— Уже иду. Только мам?

— Что?

— Если они отправят мне фото, я отвечу сама.

— Нет.

— Да. И вежливо. Я напишу: «Спасибо, я в курсе, мама взрослая женщина». Без матов. Видишь, я расту.

И уходит.

А я остаюсь в прихожей и понимаю, что дочь только что разрешила мне быть женщиной. Не матерью вместо женщины. Не женой вместо женщины. А именно женщиной. В сорок пять лет получить такое разрешение от девятнадцатилетней дочери — странное дело. Не знаю, как с этим жить. Но жить хочется.

Телефон вибрирует.

Андрей:

«Я возвращаюсь».

Пишу:

«Нет. Не надо».

Ответ:

«Я еще не уехал далеко».

Пишу:

«Андрей, у меня дома дочь и свидетельница. Мне не нужна новая фотография для шантажа».

Ответ приходит через секунду:

«Тогда не поднимаюсь. Стою у подъезда десять минут. Если всё спокойно, уеду».

Вот что с ним делать? Мужчина умеет быть настойчивым так, что формально не нарушает моих границ. Очень вредный навык.

Звонок Олега раздается через пять минут.

Разумеется.

Я включаю запись.

— Да.

— Значит, это правда, — говорит он.

Голос тихий. Плохой голос. У Олега так начинались ссоры, где потом виноватой оказывалась я, потому что «ты меня довела до тона».

— Конкретнее.

— Лавров был у тебя ночью.

— Да.

Пауза.

Он явно ждал оправданий. Не получил. Теперь перестраивается.

— Ты с ним спишь?

Мне хочется рассмеяться. Не весело. Сухо. Вот у мужчины патентная заявка любовницы, страховка, подложенный контейнер, дочь, которой он причинил боль, деньги на фирме Вероники. А главный вопрос — сплю ли я с Андреем.

Мужская картина мира иногда держится на одной простыне.

— Это больше не твое дело.

— Ты моя жена.

— По документам. Там же, где у нас сейчас раздел имущества, претензии и заявления.

— Ты уже пустила его в нашу постель?

Вот тут я медленно выдыхаю.

Если бы он сказал это вчера, я бы сбилась. Начала бы объяснять, что ничего такого, что дочь дома, что документы, что юрист. Сейчас нет. Сегодня мне уже прислали фото и попробовали ткнуть в дочь. Мой лимит стыда за чужую мерзость закончился.

— Олег, послушай внимательно. Моя постель больше не «наша». Моя квартира больше не «наша». Моя жизнь больше не «наша». Если я захочу мужчину, я не буду согласовывать это с человеком, который привел любовницу в мою пекарню.

Тишина.

Тяжелая.

— Ты стала другой, — говорит он.

— Нет. Я просто перестала быть удобной.

— Это Лавров тебя так настроил?

— Ты. Вероника. Три миллиона двести. Блокнот. Алиса в таблице. Страховка. Патентная заявка. Хочешь, продолжу списком?

Он молчит.

Потом вдруг говорит:

— Вероника меня обманула.

Ах вот мы куда.

— Поздравляю. Теперь у нас с тобой есть общая тема для беседы с юристами.

— Марина, я могу помочь вернуть знак. И деньги.

— Тогда помогай через документы.

— А если я скажу, что хочу всё вернуть назад?

Я смотрю на стену в прихожей. Там висит семейная фотография пятилетней давности. Алиса между нами, я улыбаюсь, Олег держит руку у меня на плече. Красивая картинка. Нормальная семья. Если не знать, сколько в этой нормальности было молчания, обесценивания и моего вечного «ладно».

— Я скажу, что назад больше нет, — отвечаю.

— Ты сейчас злишься.

— Да. И еще я думаю, читаю, подписываю, фиксирую, работаю и впервые за много лет слышу себя. Злость мне не мешает.

Отключаюсь.

Сразу приходит новое сообщение от неизвестного номера:

«Смелая. Хорошо. Тогда завтра город увидит не только фото Лаврова у подъезда. У нас есть кое-что вкуснее».

Я смотрю на экран.

И почему-то улыбаюсь.

Не потому, что не страшно. Страшно. Но если человек пишет «вкуснее» женщине, у которой пекарня, он сам напросился.

Пересылаю юристу и Андрею.

От Андрея приходит:

«Я вижу у подъезда серую машину. Номер сфотографировал. Водитель ушел, но рядом камера магазина. Утром поднимем».

Вот значит как.

Стоял не зря.

Я подхожу к окну, отодвигаю штору. Внизу под фонарем действительно стоит серая машина. Андрей рядом со своей. Телефон у уха. Поднимает голову, будто чувствует взгляд.

Видит меня.

Не машет. Не делает жестов. Просто стоит.

А у меня в груди становится тепло.

Неправильно тепло.

Очень.