Рыжее счастье для майора - Анна Олеговна Ковалева
Будто не понимаю, о чем он говорит.
— В смысле?
— В прямом. В Катерине же всё дело, да? Продолжаешь и ее мучить, и себя? Может, стоит уже поехать и поговорить? Душу отвести можно гораздо более приятным способом, уж тебе ли не знать.
Да блять!
Я психанул, отошел к окну и со всей дури вколотил кулак в подоконник… Внутри всё кипело и бурлило…
Собственно, поэтому я к бутылке и потянулся. Чтобы заглушить то проклятое чувство, которое разъедало изнутри.
И тут командир так не вовремя приперся со своим мозгоправством. А мне и без его нравоучений тошно.
Рыжая заноза всю душу вымотала. Даже на расстоянии. Плюнуть бы и забыть, да не забывается никак. Мысли всё равно к ней возвращаются.
Чувствую себя, как привязанный. И с каждым днем эта привязь становится всё короче и туже.
И от этого ощущения я начинаю звереть.
— Ну и кем ты сегодня работать будешь? — подъебываю друга. — Мозгоправом, советчиком, священником?
— Для тебя — кем угодно, — невозмутимо хмыкает Миронов. — Лишь бы пробить твое ослиное упрямство. И не уходи от ответа. Честно скажи мне и себе самому. Что с тобой происходит, Тох? Почему тебя так корежит? Не можешь же забыть свою рыжулю?
И всё, во мне что-то взорвалось. Словно какой-то предохранитель полетел к чертям.
Резко развернувшись, сделал пару шагов вперед и потыкал пальцем в область сердца:
— Что со мной происходит? Пулевое я словил, Дань. Вот сюда вошла пуля, да так и не вышла. И не знаю, как теперь вытащить!!! Зудит, болит, ноет, но не выходит!!! Полный пиздец…
— Влюбился, значит? — друг понимающе кивает. Как будто и не удивлен моим ответом.
— Да! — рявкаю я и падаю на стул. Вспышка бешенства моментально меняется чувством опустошенности. Будто весь запал эмоций разом выбросил. — Хочу забыть Катерину, да не получается. Не уходит она. По ночам снится. Чувствую ее руки, губы, тело. Да я даже запах ее во сне чувствую! И кайф такой сразу ловлю. А потом просыпаюсь, вспоминаю всё, и злость такая накатывает… Расколошматить хочется всё вокруг. А теперь и наяву то же самое происходит. Стоит закрыть глаза — и она перед глазами стоит. Хоть не моргай… И что с этим делать?
— Ну уж точно не бухать.
— Тогда что, а? — вскидываю на друга полубезумный взгляд? — Что мне с этим делать, командир?
— Я сказал уже. — хмыкает. — Бросать страдать херней. Езжай к своей ненаглядной. Разговаривайте, миритесь, трах… Ну, ты меня понял. Какого хера сопли сидишь размазываешь, если понимаешь, что любишь? Иди и делай ее своей. Девочка тоже мучается, переживает.
— Да ну? — горько усмехаюсь.
— А представь себе. И включи уже мозги. Вроде Сафин должен был их тебе вправить. Катя к тебе каждый день в больничку приезжала, да ты сам ее не пускал. О твоем здоровье она у меня спрашивала. Тоже каждый день.
— Ну, знаешь ли, к своему Ромочке она два месяца ездила. Каждый день. Так что это не показатель.
— Ой, бля… — друг поморщился, потерев переносицу, — Тох, ты…
— Отвали, — пробурчал я и отправился в гостиную. Достал гитару и настал наигрывать.
Душа почему-то отчаянно просила музыки.
— Ну и что тогда делать будешь? — Данил присоединился ко мне. — Синячить в одиночку до бесконечности? Думаешь, поможет?
Да если бы… Сам понимаю, что не поможет, но ничего не могу с собой поделать. Поэтому начинаю напевать…
— Время — не лечит, водка — не лечит. Который день, который вечер. От проникающих этих ранений, от разъедающих душу сомнений…
— Оу, чего началось-то, — Дан развалился в кресле и покачал головой. — Концерт по заявкам анонимных воображаемых слушателей? Это сильно…
— Я погибаю от землетрясений, от урагана, огня, наводнений… Я погибаю — так мне и надо. Эта любовь словно расплата…
— Тяжелый случай, однако. Уже и галлюцинации в ход пошли… — друг меня откровенно стебет, но я его игнорирую и продолжаю петь.
— Доктор, вылечи меня! От гипноза этих глаз. От ожогов этих губ. Я так больше не могу… Я почти сошел с ума…
— Так, а ну-ка, отставить, майор, — Миронов не выдерживает и отбирает у меня гитару. — Погудел, и хватит. А поскольку психиатра рядом нет, то сегодня я буду за него…
— Дан…
— Помолчи и послушай. — расслабленность с друга слетела полностью. Теперь он говорил строго, тоном командира. Каким обычно распекал того, кто на задании вел себя, как раздолбай. — Да, оступилась девочка. Но и ты тоже хорош. Самому плохо, и ей плохо делаешь. А может, и не в Кате дело вовсе? Может, в своих поступках и мозгах пора покопаться?
— В смысле?
— В прямом. Может, ты просто струсил, а, Тоха?
— Че сказал? — я тут же вскочил и в гневе уставился На Миронова. Упрек в трусости был самым жестоким и постыдным для бойца.
И я не мог поверить, что командир меня так называет.
— Да я не о твоих заслугах в бою, их никто не оспаривает. Я о твоем отношении к женщинам. Ты ведь привык к траху без обязательств. Сунул, вынул и дальше пошел, что называется. Очень удобно так жить, не правда ли? А тут появилась Катя, вся такая необыкновенная. И задела тебя за живое. А ты испугался, да? Не захотел чувствовать себя привязанным к кому-то, обязанным, уязвимым. А любовь — это всегда уязвимость. Это ответственность, которую ты несешь на своих плечах.
— Это херня! — прорычал я. — Я не боюсь ответственности. Если бы не ее посиделки с Романом, я бы уже сделал Кате предложение.
— Тогда за чем дело стало? Что тебе сейчас мешает? Я понимаю, если бы Катя с этим Ромой спала, пока ты в Сирии был. Такой подлости и я бы никогда не простил. Так не было такого ведь. Ну сглупила девочка, по доброте душевной, по недостатку жизненного опыта повелась на манипуляции. Но это вся ее вина, а ты незаслуженно продолжаешь ее обижать. И сам ведёшься на манипуляции одной старой стервы.
— Манипуляции?
— Ну а как это назвать? Пораскинь ты уже мозгами. Если бы Катюша твоя так хотела замуж за Рому, она бы скрывать это не стала. И тем более бегать за тобой неделями, прося выслушать. Уже бы платье свадебное спокойно выбирала. А она ни сном ни духом была, этот клещ-бывший к ней прицепился, наплевав на расставленные заранее границы. Потому что мозгов мало, как ты сам говорил, а ЧСВ много. Решил, что продавит Катю, а она его послала. Потому что на хрен он ей не сдался. А ты продолжаешь вестись на слова