Развод в 35. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

Я даже не разозлилась сразу. Сначала стало пусто. Потом уже внутри поднялась волна, но я успела сделать вдох.

— Максим, ты пришел в школу к нашему ребенку с женщиной, из-за которой он переживает травматичную ситуацию. Ты не предупредил меня. Ты не согласовал это с педагогом. Ты вчера писал сыну, что можешь забрать его тайком. И сейчас тебя беспокоит мой тон?

Директор медленно перевела взгляд на Максима.

— Максим Андреевич, вы писали ребенку о том, что можете забрать его тайком?

Он напрягся.

— Это вырвано из контекста.

— У меня есть скриншот, — сказала я.

Кристина посмотрела на него.

Интересно. Она тоже не знала? Великолепно. Кажется, Максим теперь жил в режиме постоянного разоблачения, и каждая женщина рядом получала свой персональный кусок правды. Удобно, наверное, было раньше, когда все сидели по разным углам и не сравнивали показания.

— Я хотел успокоить сына, — сказал Максим.

— Написав, что заберешь его тайком от матери? — уточнила директор.

Голос у Натальи Петровны стал холоднее. Я чуть не обняла ее за это через стол. Мысленно, конечно. Физически было бы странно, хотя после последних дней странность уже не была аргументом.

— Я отец, — сказал Максим. — У меня равные права.

— Никто не оспаривает ваши права, — сказала директор. — Но школа не может передать ребенка родителю в ситуации конфликта, если второй родитель сообщил об ограничении выдачи без согласования, а ребенок сам выражает страх и отказывается выходить.

— Она настраивает детей против меня, — резко сказал Максим, указывая на меня. — Увезла их ночью, живет у матери, подает на развод, теперь еще работает неизвестно где…

— Во «Власов Групп», — поправила я.

Не знаю зачем. Наверное, потому что «неизвестно где» прозвучало так, будто я устроилась в подпольное казино или в секту имени Excel. Хотя, если вспомнить Светлану, секта Excel была не так уж далека от правды.

— Да мне все равно, где ты работаешь, — бросил он.

Врет. Очень даже не все равно. Настолько не все равно, что вчера приезжал к офису, а до этого обещал разобраться. Но сейчас при директоре, конечно, он был спокойным отцом, который просто переживает.

— Вы можете обсуждать место работы Алины Викторовны вне школы, — сухо сказала Наталья Петровна. — Сейчас вопрос в ребенке.

— Именно, — сказала Кристина.

Я посмотрела на нее.

Она сидела прямо, ладони сцеплены. Лицо бледное, но выражение решительное. Видимо, беременность придала ей моральное право участвовать. Или Максим придал. Или она сама взяла. В любом случае чужая женщина сидела в кабинете директора моего сына и собиралась говорить о моем ребенке.

— Кристина, — сказала я ровно. — Вы не являетесь родителем Дани. Вы не являетесь ему родственницей. Вы не имеете отношения к школе. Я прошу зафиксировать, что я против вашего присутствия при обсуждении моего ребенка.

Директор кивнула.

— Замечание принято. Максим Андреевич, я тоже считаю, что присутствие Кристины… э-э…

— Андреевны, — подсказала Кристина.

— Кристины Андреевны в данном разговоре неуместно.

Кристина побледнела сильнее.

Максим сразу напрягся.

— Она со мной.

— Это не дает ей статуса законного представителя ребенка, — сказала директор.

Я прямо почувствовала, как где-то внутри меня маленькая уставшая женщина подняла табличку: «Спасибо, Наталья Петровна». Хорошо, когда в мире есть люди, которые говорят простые вещи простым языком. Не представитель — значит, не сидит. Точка. Не надо размазывать чужую наглость по понятиям «новая реальность».

— Я беременна, — сказала Кристина вдруг.

Директор моргнула.

Ольга Михайловна у двери тоже.

Я медленно повернула к ней голову.

Нет, ну а что. Очень сильный аргумент в школьном кабинете. Можно еще медицинскую карту на стол положить. Или УЗИ показать. Хотя, если она сейчас достанет снимок, я точно начну смеяться. Не потому что смешно. Просто психика иногда выбирает режим самоуничтожения через юмор.

— Поздравляю, — сказала Наталья Петровна после паузы. — Но к вопросу выдачи Даниила это отношения не имеет.

Я едва не зааплодировала.

Сдержалась. Всё-таки школа. Дисциплина.

Кристина вспыхнула.

— Это имеет отношение к его семье.

— Не к учебному учреждению, — отрезала директор.

Максим резко сказал:

— Хватит. Я забираю сына.

Он шагнул к двери.

Я встала перед ним.

Не подумала. Просто встала.

Максим остановился так резко, что мы почти столкнулись. Он был выше. Намного. Шире. Сильнее. И раньше я бы отступила автоматически. Чтобы не мешать. Чтобы не провоцировать. Чтобы не злить.

Сегодня не отступила.

У меня колени дрожали, ладони были ледяные, в горле пересохло, но я стояла. Зеленый жакет, мамины рюши под ним, бейдж в сумке, телефон с записью в кармане и сердце где-то возле позвоночника. Но стояла.

— Ты не подойдешь к нему, пока он сам этого не захочет.

— Отойди, Алина.

— Нет.

— Не устраивай сцену.

— Сцену устроил ты, когда привел беременную любовницу в школу к нашему сыну.

Он сжал челюсть.

— Ты потом пожалеешь об этих словах.

— Я жалею только о тех словах, которые не сказала раньше.

Тишина.

Господи, какая тишина. Я слышала, как в коридоре кто-то пробежал. Как где-то хлопнула дверь класса. Как Кристина тихо вдохнула. Как директор положила ручку на стол. И как мое собственное сердце решило: всё, хозяйка, мы сейчас либо умрем, либо начнем жить иначе.

Максим посмотрел мне в глаза.

Долго.

И я впервые увидела в его взгляде не просто злость. А растерянность. Потому что перед ним стояла женщина, которую он знал десять лет, и она почему-то не двигалась. Не уступала. Не оправдывалась. Не просила.

— Даня мой сын, — сказал он тише.

— Да. И ты делаешь ему больно.

Это было хуже крика.

Я увидела, как его лицо дернулось. Наконец-то. Не от моего ухода, не от девичьей фамилии, не от Власова, не от