Развод в 35. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

— Сволочь, — сказала мама.

Я подняла на нее глаза.

— Мам.

— Что мам? Я очень мягко.

И правда. Учитывая содержание документов, это было почти ласково.

Я читала дальше.

«Ответчица самовольно покинула место постоянного проживания несовершеннолетних детей в ночное время…»

«Ответчица препятствует общению отца с детьми…»

«Ответчица не имеет стабильного дохода…»

«Проживает с детьми в доме матери, условия которого требуют проверки…»

«Находится в эмоционально нестабильном состоянии в связи с конфликтом между супругами…»

Я остановилась.

Эмоционально нестабильное состояние.

Ну да. Женщина, которой изменили, которой угрожали, к детям которой приходила беременная любовница мужа, почему-то не светится внутренним дзеном. Подозрительно. Надо забрать детей и отдать стабильному отцу, который за два дня успел привезти юриста к калитке, написать сыну про тайком, привести любовницу в школу и подать иск.

Стабильность, что сказать. Как у танка. Едет прямо, давит всё по пути и уверен, что дорога сама виновата.

— Я не могу это читать, — сказала я.

— Можешь, — ответила мама. — Но не одна.

Я закрыла глаза.

— Он написал, что я нестабильная.

— А он, видимо, образец равновесия. С беременной любовницей в школе.

— Не смешно.

— Я не шучу. Это мы тоже приложим.

Я посмотрела на нее.

Мама уже достала блокнот. Серьезно. Моя мама за два дня превратилась в секретаря штаба обороны детей. В блокноте были колонки: дата, событие, доказательства, свидетели. Я даже испугалась. Если бы она десять лет назад так вела учет семейной жизни, Максим сейчас бы сидел в уголке и боялся дышать без расписки.

— Мы позвоним Елене Павловне, — сказала она. — И будем писать по пунктам, что правда, а что его фантазии.

— Мам, у меня работа. Я не могу постоянно бегать по юристам и школам.

— Значит, будем бегать по расписанию.

— А если меня уволят?

— Не уволят.

— Ты не знаешь.

— Не знаю. Но если будешь сидеть и заранее хоронить себя, точно не поможет.

Я хотела поспорить. Но телефон завибрировал.

Елена Павловна.

Я ответила сразу.

— Вы получили? — спросила она.

— Да.

— Читаете?

— Пытаюсь не умереть.

— Не надо. Смерть ухудшит нашу позицию.

Я зависла.

Потом невольно засмеялась.

— Вы с моей мамой знакомы? У вас стиль похож.

— У всех женщин, которые много разводились профессионально или рядом с родственниками, стиль похож. Теперь слушайте. Это иск, не решение суда. Он вправе просить, что угодно. Наша задача — показать факты. Вы основной ухаживающий родитель. Дети фактически проживают с вами. Вы работаете. У детей есть привязанность. Отец действует агрессивно, вовлекает детей в конфликт, приводит к ним третье лицо в неподходящий момент. Всё это важно.

— Он пишет, что я нестабильная.

— Вы не первая женщина, которую после измены мужа называют нестабильной. Это стандартный прием. Не принимайте как диагноз.

Я посмотрела на маму.

Мама кивнула так, будто Елена Павловна была лично приглашена в нашу кухонную армию.

— Что делать?

— Завтра нужна справка с работы о трудоустройстве и графике. Характеристики из школы и сада, если дадут. Заявление в школу уже написали?

— Нет. Я сегодня не успела.

— Завтра утром обязательно. Плюс запишитесь к детскому психологу. Не потому что дети «проблемные», а чтобы специалист зафиксировал стресс и реакцию на действия отца. И все сообщения, записи, свидетели — собираем.

— Он может забрать их до суда?

— Нет. Но может пытаться давить. Поэтому школа, сад, соседи, ваша мать — все должны понимать: без вашего согласования детей никому не отдавать. Формально у него есть права, но при конфликте и страхе ребенка учреждение будет осторожно. И еще, Алина.

— Да?

— Не бросайте работу.

Я выдохнула.

— Я и не собираюсь.

— Хорошо. Потому что работа сейчас не просто зарплата. Это ваша самостоятельность и аргумент.

Самостоятельность.

Какое красивое слово. Жаль, тяжелое, как мешок картошки. Но, наверное, его тоже можно тащить. Потихоньку. На двух руках. С передышками.

После звонка мы с мамой еще час разбирали документы. Потом дети попросили чай. Потом Соня расплакалась, потому что Даня сказал ей про суд. Потом Даня сказал, что он не хотел ее пугать. Потом они оба плакали, а я сидела на полу между ними, обнимала и снова повторяла, что никто их завтра не заберет, что я рядом, что бабушка рядом, что мы будем решать всё вместе.

Через полчаса я поняла, что фраза «мы будем решать всё вместе» очень опасна, потому что Соня предложила решить всё так: папа пусть живет в своей квартире, тетя Кристина — в ресторане, новый малыш — у доктора, а мы — у бабушки с пирогами. Честно говоря, в ее плане было больше логики, чем в иске Максима.

Ночью я села за ноутбук.

Не за документы. За работу.

Да, у меня был иск, суд, дети, мама с блокнотом и ощущение, что жизнь решила проверить, сколько раз можно ударить женщину, прежде чем она начнет огрызаться системно. Но утром мне надо было принести таблицу. Кирилл Сергеевич сказал: завтра. А если Власов сказал «завтра», это не означало «когда-нибудь, если семейные обстоятельства дадут разрешение». Это означало завтра.

Я открыла файл.

Excel смотрел на меня с молчаливой ненавистью.

— Не начинай, — сказала я ему.

Мама, проходившая мимо, заглянула в кухню.

— Ты с кем?

— С таблицей.

— Кто выигрывает?

— Пока она.

— Бей ее формулами.

— Мам, я знаю две формулы.

— Значит, бей двумя.

В итоге я закончила в половине второго. Таблица была не идеальной, но рабочей. Я отправила ее себе на почту, сохранила на флешку, в облако и, кажется, мысленно в космос. После последней истории с паролями я