Котёнок Котаева - Тиаверра

Я поворачиваю голову, насколько могу.

— Я знаю.

— Хорошо. Тогда двигайся.

Я отвожу бёдра и возвращаюсь, глубже принимая его в себя. Коста выдыхает мне в шею и сразу перехватывает ритм.

Не резко. Не торопясь.

Каждое движение чувствуется полностью. Он входит сзади, но не оставляет меня одну перед собой. Ладонь с груди скользит вниз, прижимает живот, потом оказывается между бёдер. Вторая рука обхватывает меня поперёк талии.

Я могу только лежать внутри его объятий, двигаться навстречу и слушать, как у самого уха ломается его привычная уверенность.

— Мягкая вся, — говорит Коста, сжимая грудь. — И какого хуя я раньше считал, что мне достаточно увидеть тебя один раз и забыть к утру?

Сердце пропускает удар.

— Ты так считал?

— Котёнок, я вообще много хуйни считал до твоих шортиков. Сейчас не время для исторического обзора.

Пальцы находят чувствительную точку. Я сжимаюсь вокруг него.

Коста стонет и входит глубже.

— Ещё раз.

Я не понимаю, что именно должна повторить, но тело понимает. Поднимаю бедро выше, двигаюсь назад, сжимаю его внутри.

— Вот. Умница. Не лежи тихо. Покажи, как хочешь.

Я показываю.

Не словами. Прижимаюсь ягодицами, веду его ладонь ниже, переплетаю пальцы и сама усиливаю нажим. Коста на секунду останавливается.

— Блядь, Гера.

В его голосе нет насмешки. Только чистое охуевание.

И это делает со мной больше, чем любая похвала.

Он ускоряется. Кровать едва слышно поскрипывает, но дом молчит. За окном шумит река. В темноте нет ни больничных дверей, ни камеры, ни таймера до следующего этажа. Только его тело за моей спиной, рука между ног и голос у самого уха.

Коста говорит долго, грязно и так точно, что каждое слово будто касается отдельно. Обещает, что запомнит, как я сама потянулась к нему. Рассказывает, что сделает, когда мы вернёмся домой и между нашей кроватью и его семьёй не будет одного лестничного пролёта. Матерится, когда я двигаюсь навстречу слишком смело, и тут же требует повторить.

Я повторяю.

Удовольствие снова поднимается — уже острее. Коста чувствует, прижимает пальцы сильнее и не меняет ритм.

— Не уходи от меня. Вот здесь оставайся.

Я и не ухожу.

Второй оргазм накрывает вместе с глубоким толчком. Я прижимаюсь затылком к его плечу, сжимаю его пальцы своими и теряю дыхание.

Коста продолжает двигаться медленнее, удерживая меня, пока дрожь не становится мягче. Потом снимает мою ногу со своего бедра и вместе со мной перекатывается вперёд. Я оказываюсь на животе, он — сверху, всё ещё внутри.

Коста подтягивает под мои бёдра край покрывала, чуть приподнимая таз. Ладонью опирается рядом с моей головой, не наваливаясь всем весом.

Теперь каждое движение глубже.

Я поворачиваю лицо к нему. Коста целует висок, щёку, находит губы и двигается жёстче — без прежней осторожности, но всё ещё чувствуя каждую мою реакцию.

Мне хорошо. Не правильно, не достаточно, не так, как должно быть.

Просто хорошо.

Я цепляюсь пальцами за его предплечье и двигаюсь навстречу. Коста произносит моё имя сквозь зубы. Ритм сбивается. Ещё несколько глубоких толчков — и он замирает, прижимаясь ко мне всем телом, но удерживая вес на руках.

Несколько секунд мы не говорим.

Потом Коста осторожно выходит, снимает презерватив и уходит в маленькую ванную при комнате. Возвращается с водой и полотенцем.

— Не вставай.

— Я могу сама.

— Можешь. Но сегодня сама уже достаточно поработала. Лежи.

Он помогает мне привести себя в порядок, укрывает, ложится рядом и подтягивает к себе. Я устраиваюсь головой у него на груди.

Сердце бьётся быстро.

Не только после секса.

Коста проводит ладонью по моей спине.

— О чём думаешь?

— О том, что внизу твоя семья.

— Поздно. Они были там весь процесс.

Я прячу лицо у него на груди.

— Не говори так.

— Хорошо. Сделаем вид, что после щелчка замка все внезапно потеряли слух и жизненный опыт.

— Мы были тихо.

— Ты — почти. Я собой горжусь меньше.

Я ударяю его ладонью по груди. Он ловит руку и целует пальцы.

— Не переживай. В этой семье уважают частную жизнь. Просто обсуждают её коллективно.

— Это не помогает.

— Тогда думай о горах.

Я закрываю глаза.

Горы никуда не исчезли. Стоят за окном, огромные и тёмные. Но теперь внутри громче другое.

Я люблю мужчину, который обнимает меня после секса, спорит с техникой, кормит, ловит и сегодня весь день держал меня рядом.

И именно поэтому его «сегодня» больше не кажется мне достаточным.

Она делает его невыносимо ясным.

• • •

Просыпаюсь от света.

Он проходит сквозь неплотные шторы, ложится на стену и на руку Косты у меня на животе. Ночью я уснула в его объятиях. Утром ничего не изменилось: грудь прижата к моей спине, колено лежит между моими ногами, дыхание касается волос.

Я не двигаюсь.

Несколько минут можно не думать, что внизу его семья, что моя одежда разбросана по комнате и что вчера я сама закрыла дверь.

— Если продолжишь так напряжённо притворяться спящей, у тебя заболит шея, — говорит Коста.

— Ты давно не спишь?

— Достаточно, чтобы понять: ты уже мысленно оделась, поздоровалась со всеми и умерла за завтраком.

Я переворачиваюсь к нему.

— Я не умерла.

— Пока мы наверху.

Он целует меня медленно, ещё сонно, и ладонь на талии сжимается сильнее. Тело отзывается сразу — тёплой тяжестью внизу живота, дрожью, желанием придвинуться ближе.

Коста чувствует и улыбается мне в губы.

— Нет, котёнок. Если начнём, моя мать сама поднимется выяснять, почему её сырники остывают.

— Она не станет.

— Ты плохо знаешь женщин моей семьи.

Он всё-таки целует ещё раз. Коротко, но после него мысль об остывших сырниках перестаёт казаться угрозой.

Потом встаёт первым и подаёт мне свою футболку.

— Надень.

— У меня есть моя.

— Твоя лежит возле двери. Если пойдёшь за ней голая, завтрак окончательно сорвётся.

Я забираю футболку и жду, пока он отвернётся.

Коста не отворачивается.

— Ты серьёзно?

— Я уважаю твою стеснительность, но всю ночь провёл внутри тебя. Утром она выглядит немного формальной.

— Это не значит, что я теперь должна спокойно раздеваться при тебе всегда.

— Не должна. Но можешь. Я, если что, возражать не