Развод в 35. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

— Ну? — спросил он.

Не у меня. У Ирины Николаевны.

Будто ждал оценки. Будто сейчас она должна сказать: да, Максим Андреевич, вы правы, дети живут среди супа, зайца и нестабильной матери, срочно забирайте их в квартиру с беременной новой реальностью.

— Проверка проведена, — сказала она. — На данный момент бытовые условия для проживания детей удовлетворительные.

Татьяна Борисовна резко вскинулась.

— Как удовлетворительные? Вы видели дом?

— Видела.

— Там старые окна!

— Старые окна не являются основанием для изъятия детей из семьи, — сухо сказала Ирина Николаевна.

Мама за моей спиной тихо произнесла:

— Надо записать и повесить на холодильник.

Я чуть не прыснула.

Максим смотрел на специалиста недовольно.

— А эмоциональное состояние матери?

— По матери признаков, требующих немедленного вмешательства, я не вижу. А вот эмоциональное состояние детей вызывает вопросы. В связи с высоким конфликтом между взрослыми, внезапными визитами, попытками вовлечения детей и присутствием третьих лиц, вызывающих у детей стресс.

Третьих лиц.

Кристина официально стала третьим лицом. Надо будет ей сообщить? Нет. Не надо. Пусть сама где-нибудь прочитает в документах и обидится.

— Вы хотите сказать, это я виноват? — холодно спросил Максим.

— Я хочу сказать, что детям необходим спокойный порядок общения, без внезапных приездов, угроз, разговоров через ребенка и появления новых партнеров до адаптации. Это будет отражено в акте.

Лицо Максима стало жестким.

Татьяна Борисовна шагнула к калитке.

— Да вы понимаете, что Алина сейчас под влиянием чужого мужчины? Она работает у этого Власова всего третий день, а он уже возит ее домой, звонит Максиму, вмешивается…

Я закрыла глаза.

Ну конечно.

Вот оно.

Татьяна Борисовна не могла уйти без финального номера. Если дом не сработал, еда не сработала, дети не сработали, значит, надо достать Власова. Универсальный страшный мужик, которым теперь можно пугать всех: суд, опеку, Максима, меня, возможно, Сониного зайца.

Ирина Николаевна посмотрела на меня.

— У вас есть новые отношения?

— Нет, — сказала я устало. — У меня есть новая работа. Начальник помогал в ситуациях, созданных Максимом Андреевичем возле офиса и письмом на рабочую почту. Все скриншоты и записи переданы моему юристу.

— Это ложь, — сказал Максим.

— Какая часть? Что ты приезжал к офису? Что писал моему начальнику? Или что Кристина приходила к детям?

Он сжал кулаки.

Участковый сразу чуть повернулся к нему.

— Спокойно, Максим Андреевич.

И вот эта маленькая смена позиции участкового была прекрасной. Настолько прекрасной, что я опять чуть не расплакалась. Потому что кто-то увидел. Не мои эмоции. Не мои слезы. А его давление. Его резкость. Его попытку продавить. Это было важнее, чем мне хотелось признавать.

— Проверка окончена, — сказала Ирина Николаевна. — Акт будет оформлен. Алина Викторовна, мы можем рекомендовать обращение к детскому психологу. И фиксированный порядок общения с отцом, желательно письменно.

— Мы уже записываемся, — сказала я. — И юрист готовит предложения по порядку общения.

— Хорошо.

Максим посмотрел на меня так, что стало холодно.

— Ты довольна?

Я устала.

Очень.

Но вдруг поняла, что не боюсь его взгляда так, как раньше. Он всё еще причинял боль, да. Всё еще мог ударить через детей, деньги, суд, слухи. Но во мне уже стояли новые подпорки: документы, юрист, работа, мама, школа, сад, даже эта проверка, которая не закончилась катастрофой.

— Нет, Максим. Я буду довольна, когда наши дети перестанут бояться взрослых.

Он отвел взгляд первым.

Впервые.

И это было настолько непривычно, что я даже не сразу поняла: он действительно отвел взгляд. Не потому что согласился. Не потому что раскаялся. А потому что на секунду ему стало нечем крыть.

Татьяна Борисовна, конечно, не сдалась.

— Ты пожалеешь, Алина.

— Сегодня эту фразу уже говорил ваш сын. У вас семейный абонемент?

Мама сзади тихо хрюкнула. Не кашлянула. Именно хрюкнула. Потом быстро сделала вид, что это старая дверь. Но я слышала. И это, наверное, спасло меня от слез.

Они уехали не сразу. Сначала Максим говорил с участковым, потом с Татьяной, потом кому-то звонил. Я не слушала. Я стояла во дворе, пока служебная машина тоже не уехала, и только когда калитка наконец закрылась без чужих людей снаружи, позволила себе присесть прямо на ступеньку.

Мама села рядом.

— Ну, — сказала она. — Дом старый, но официальный.

Я засмеялась.

Потом закрыла лицо руками.

— Я так устала.

— Знаю.

— Мам, я не вывезу.

— Вывезешь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что уже везешь.

Из дома вышла Соня. Подошла ко мне, положила зайца на колени и сказала:

— Мам, он тоже устал.

— Заяц?

— Да. Его тоже проверяли.

Даня появился следом.

— Я думаю, зайцу нужен чай.

— Зайцу или тебе? — спросила мама.

— Мы с ним команда.

Мы пошли пить чай.

Опека уехала. Максим уехал. Татьяна Борисовна уехала. Дом остался. Старый, с окнами, которые не нравились свекрови, с супом на плите, с детьми на кухне, с зайцем, которому требовался чай. И вдруг этот дом показался мне не временным убежищем, а крепостью. Небольшой. Облупленной. С дырявым забором и калиткой-героем. Но крепостью.

Вечером я написала Елене Павловне, отправила кратко, что проверка прошла, акт будет, условия признали удовлетворительными. Потом написала Власову.

«Проверка закончилась. Условия признали удовлетворительными. Завтра буду на работе вовремя. Протокол доделаю утром».

Я долго смотрела на сообщение перед отправкой.

Потому что хотелось добавить: спасибо за машину. Спасибо, что не задаете лишнего. Спасибо, что ваши фразы иногда держат лучше валерьянки. Спасибо, что не выставляете счет.

Не добавила.

Отправила только рабочее.

Ответ пришел через несколько минут.

«Хорошо. Завтра в 9:30 зайдите ко мне с протоколом».