Развод в 35. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

Я слушала и снова переживала этот разговор.

Только теперь со стороны.

И знаете, со стороны я звучала не как опасная женщина. Усталая — да. Злая — да. На грани — да. Но не сумасшедшая. Не агрессивная. Мать, которую довели, но которая всё еще пытается говорить словами.

Потом запись дернулась. Послышался голос Сони: «Мам, это тетя». Шорох, шаги, мамино сбивчивое дыхание, потому что она, видимо, пошла к внучке. Потом мой голос уже дальше, хуже слышно: «Без моего разрешения вы не подходите. Не пишете им. Не передаете подарки. Не ждете у школы, у сада, у дома». И затем та самая фраза, но целиком: «И если вы еще раз появитесь у школы, сада, дома моей матери или попытаетесь передать им подарки, я включу запись, вызову полицию, юриста, опеку, пожарных, соседку Лидию Павловну с бигуди, кого угодно. Но к детям вы не подойдете».

Мама остановила запись.

— Ну, пожарные, конечно, лишние.

— Спасибо.

— Но контекст есть.

Я выдохнула так резко, что чуть не закашлялась.

Контекст есть.

Как мало человеку надо для счастья. Не деньги, не новая жизнь, не отдых. Просто чтобы твоя фраза про пожарных была записана с предыдущими словами, а не вырезана как угроза беременной женщине. Маленькая юридическая радость.

Я отправила запись Елене Павловне.

Ответ пришел быстро:

«Хорошо. Это не угроза, а предупреждение о защите границ детей. Если она передаст обрезанную запись, будем требовать полную и указывать на манипуляцию. Не отвечайте ей».

Я прочитала это вслух.

Мама кивнула.

— Видишь? Пожарные выжили.

— Мам, я сейчас начну смеяться и уже не остановлюсь.

— Тогда пей чай.

— Чай не помогает от суда.

— Зато помогает от желания кого-нибудь ударить.

Я выпила чай.

Потом всё-таки легла.

И почти уснула.

Почти.

Потому что в полночь телефон снова завибрировал. Я вздрогнула, схватила его, уже готовая увидеть Максима, Кристину, Татьяну Борисовну или, не знаю, официальное письмо от зайца о моральном ущербе.

Но это был Даня.

Из соседней комнаты.

Со старого телефона, где вроде бы не было интернета, но был доступ к сообщениям по вайфаю, потому что мой сын, как выяснилось, был не только философом, но и техническим диверсантом.

«Мам, ты спишь?»

Я встала и пошла к нему.

Он лежал на кровати, телефон спрятал под одеяло, но свет экрана, конечно, выдавал его с головой. Дети вообще думают, что если накрыть гаджет одеялом, взрослые ничего не заметят. Это мило. Особенно когда одеяло светится как портал в другой мир.

— Не сплю, — сказала я. — А ты почему?

Он вздохнул.

— Думаю.

— О чем?

— Если суд спросит, я могу сказать, что хочу с тобой?

Я села рядом.

— Можешь.

— А если папе будет больно?

Вот оно.

Даже после всего Даня думал, больно ли будет папе. Дети удивительные. Их взрослые режут своими решениями, а они еще переживают, не поранятся ли взрослые о края.

— Папе может быть больно, — сказала я осторожно. — Но ты не обязан выбирать так, чтобы взрослым было удобно. Ты можешь говорить правду.

— А правда не обидит?

— Иногда обидит. Но ложь потом болит сильнее.

Он подумал.

— Ты из-за этого уходишь? Потому что папа врал?

Я погладила его по волосам.

— В том числе.

— А если он перестанет?

Я закрыла глаза.

Вот такие вопросы страшнее всех исков. Потому что ребенок всё еще ищет вариант, где семья снова собирается как конструктор. Даже если половина деталей сломана, а кто-то притащил в коробку детали от другого набора.

— Даня, иногда недостаточно перестать делать плохо. Нужно еще понять, что ты сделал, и хотеть исправить. Не словами. Поступками.

— Папа не понимает?

— Не знаю.

Это было честно.

И больно.

Он кивнул, потом тихо сказал:

— Я не хочу быть старым ребенком.

Я легла рядом с ним, прямо поверх одеяла, потому что сил держаться вертикально уже не было.

— Ты не старый ребенок. Ты мой первый ребенок.

Он повернул голову.

— Первый — это лучше?

— Первый — это тот, кто научил меня быть мамой. На тебе я тренировалась.

— Так себе звучит.

— Зато честно.

Он фыркнул.

Уже хорошо.

— Соня говорит, что она главная, потому что младшая.

— Соня много что говорит.

— А папин новый ребенок какой будет?

Я замерла.

— Не знаю.

— Он не виноват?

— Нет. Он точно не виноват.

Даня молчал.

Потом сказал:

— Тогда я не буду его ненавидеть. Но Кристину пока буду.

— Даня.

— Не сильно. Средне.

Я уткнулась лбом в его плечо и засмеялась тихо.

— Средне — уже лучше.

— А папу можно средне?

— Можно злиться. На всех можно злиться. Главное — не делать из злости плохие вещи.

Он вздохнул.

— Это сложно.

— Очень.

— Взрослым тоже?

— Особенно.

Он заснул не сразу. Я лежала рядом и слушала его дыхание. В какой-то момент глаза закрылись сами. Кажется, я так и уснула на детской кровати, скрюченная, с затекшей рукой и телефоном в кармане. Очень достойный отдых работающей женщины перед важным днем. Спина утром, конечно, подала заявление на развод отдельно от меня.

На работу я пришла ровно к девяти тридцати.

Нет, к девяти двадцати восьми. Потому что после вчерашнего сообщения Власова «зайдите с протоколом» я почему-то боялась опоздать даже на минуту. Протокол был доделан ночью? Нет. Утром в шесть. После детской