Развод в 35. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

Я постучала в кабинет.

— Войдите.

Кирилл Сергеевич поднял глаза от ноутбука.

— Доброе утро.

— Доброе. Протокол.

Я положила папку на стол.

Он открыл, начал просматривать. Молчал. Я стояла и пыталась не переминаться с ноги на ногу. После сна на детской кровати тело хотело то сесть, то лечь, то официально пожаловаться в профсоюз позвоночников.

— Садитесь, — сказал он, не поднимая взгляда.

Я села.

— Спасибо.

Он всё-таки посмотрел на меня.

— Сегодня лимит благодарностей обычный.

— Поняла.

Он вернулся к протоколу. Через минуту сказал:

— Хорошо.

Я не сразу поняла.

— Что?

— Протокол. Хорошо.

Господи.

Я чуть не улыбнулась как ребенок, которому поставили пятерку после ночи с температурой.

— Правда?

— Не заставляйте меня повторять похвалу, Кравцова. Это вредно для дисциплины.

Вот тут я уже улыбнулась.

Не широко. Но сама.

Он заметил.

Конечно, заметил.

— Вы спали? — спросил он.

— Да.

— На детской кровати?

Я застыла.

— Что?

— У вас вид человека, который спал, но пожалел позвоночник только утром.

Я смотрела на него с подозрением.

— Вы точно не шпион?

— Нет. У меня просто есть глаза.

Очень опасное замечание. Особенно когда эти глаза смотрят прямо на тебя. Темные, внимательные, слишком спокойные. Я отвела взгляд первой.

— Даня не мог уснуть.

— Из-за суда?

— Из-за всего. Он спросил, может ли сказать суду, что хочет жить со мной. И не будет ли папе больно.

Власов молчал.

Я не знаю, зачем сказала. Может, устала держать это внутри. Может, после вчерашнего разговора о цене помощи мне стало чуть легче говорить честно. Может, потому что он спросил не из любопытства, а так, будто ответ действительно имел значение.

— Он хороший мальчик, — сказал Кирилл Сергеевич.

Просто.

Без «бедный», без «несчастный», без лишней жалости.

Я кивнула.

— Да.

— Поэтому вам нужно быть устойчивой.

Я хмыкнула.

— Звучит как требование к офисному стулу.

— Стул, который падает под человеком, бесполезен.

— Вы умеете вдохновлять.

— Я умею говорить правду.

— Иногда правда звучит как инструкция по эксплуатации.

Он почти улыбнулся.

— В вашем случае инструкция бы не помешала.

Я тоже улыбнулась. А потом вспомнила сообщение Кристины, запись и реальность, которая в любой момент могла опять ударить.

— Вчера Кристина написала, что у нее есть запись, где я ей угрожаю. Она хочет передать ее Максиму для суда.

Власов отложил ручку.

— Вы угрожали?

— Я сказала, что если она еще раз подойдет к детям, я вызову полицию, юриста, опеку, пожарных и соседку с бигуди.

Он смотрел на меня несколько секунд.

Потом медленно спросил:

— Пожарных?

— Я была в стрессе.

— Соседка с бигуди — часть правовой позиции?

— Очень сильная часть.

И он вдруг усмехнулся.

Настояще.

Коротко, но по-настоящему.

Я замерла.

Потому что Власов с усмешкой был опаснее Власова строгого. Строгий хотя бы держал дистанцию. А этот, с живой тенью улыбки, вдруг становился не только начальником, не только человеком, который умеет ставить границы, а мужчиной. Очень заметным мужчиной. И мне это совсем не нужно было замечать. Но организм, предатель, заметил.

— У вас есть полная запись? — спросил он, возвращаясь к делу.

Слава богу. Дело. Дело безопаснее.

— Да. Мама записывала. Там есть контекст. Юрист сказала не отвечать.

— Правильно.

— Кристина может вырезать кусок.

— Может. Но если у вас есть полная запись, это скорее сыграет против нее.

— Надеюсь.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Вы снова ждете, откуда прилетит следующий удар.

Я вздохнула.

— А разве нет?

— Будет.

Вот спасибо.

— Я думала, вы скажете что-нибудь успокаивающее.

— Не скажу. Удар будет. Вопрос в том, будете ли вы каждый раз заранее падать.

Я помолчала.

— Вы могли бы быть очень страшным психологом.

— Я и без психологии справляюсь.

Да, справляется он отлично. Сидит в кабинете, говорит неприятную правду, а ты почему-то не чувствуешь себя раздавленной. Раздраженной — да. Злой — иногда. Но не раздавленной. Странный талант.

— Сегодня после работы детский психолог, — сказала я. — Потом юрист. Потом уроки. Потом, возможно, я торжественно лягу в коридоре и объявлю забастовку.

— Забастовку от чего?

— От взрослой жизни.

— Не одобрят.

— Кто?

— Дети. Суд. Excel.

— Excel особенно жесток.

— Согласен.

Мы оба на секунду улыбнулись.

И вот эта секунда была странной. Тихой. Почти нормальной. Как будто за дверью не было суда, Максима, Кристины, проверки, сообщений, а была просто работа и двое людей, которые разговаривают чуть дольше, чем нужно по делу.

Потом он закрыл папку.

— Протокол отправьте участникам. И зайдите к Марине, она подготовит копии документов для юриста.

— Хорошо.

Я встала.

— Кравцова.

Я остановилась.

— Да?

— Если Кристина или Максим попробуют использовать мое имя в суде, ваш юрист может указать меня как свидетеля событий у офиса и у дома вашей матери. Я дам письменное объяснение.

Я застыла.

— Вы… не обязаны.

— Знаю.

— Это опять вмешательство.

— Нет. Это свидетельские показания.

— Кирилл Сергеевич.

Он посмотрел прямо.

— Вы не просили. Я предлагаю. Разницу видите?

Я видела.

Именно поэтому