Котёнок Котаева - Тиаверра

Вот ради этого стоило закрыть все двери. Чтобы никогда больше не гадать, кому достанется эта женщина после меня. Никому. Я, блядь, выбрал. Она тоже.

Не выхожу. Замедляюсь, целую между лопаток, даю ей отдышаться.

— Всё хорошо?

— Очень.

— Продолжать можешь?

Она поворачивает лицо к подушке, щёки пылают.

— Ты обещал длинную программу.

— Умница.

Медленно выхожу, переворачиваю её на спину и снова устраиваюсь между ног. Теперь хочу видеть всё. Подкладываю под бёдра подушку, вхожу медленно, наблюдая, как меняется её лицо.

После оргазма она ещё слишком чувствительна. Первое движение заставляет её задрожать и крепче обхватить меня ногами. Я не спешу. Даю принять всю длину, останавливаюсь глубоко и провожу ладонью от колена к бедру, дальше по животу, к груди. Теперь подо мной не отдельные части красивого тела. Вся Гера — моя женщина, и я наконец позволяю этой мысли занять голову без аварийного выхода.

— Глаза не закрывай.

— Мне стыдно.

— За что?

— Я не знаю. Ты так смотришь.

— Как мужчина, который три дня представлял, что может больше никогда тебя не увидеть здесь. Привыкай.

Она поднимает ладони к моему лицу.

— Я тоже боялась.

— Больше не будешь.

— Ты не можешь обещать, что мы никогда не поссоримся.

— Не могу. Обещаю другое: ни одна ссора не сделает тебя временной.

Гера целует меня первой.

Двигаюсь внутри медленно, глубоко, не отрываясь от её губ. Она обнимает ногами, ладони скользят по спине. В этой позе нет места игре в равнодушие. Только её тело под моим и взгляд, который не прячется.

Каждый толчок прижимает нас теснее. Её соски трутся о мою грудь, дыхание смешивается с моим, ногти оставляют на спине горячие дорожки. Так значительно опаснее, чем сзади. Там можно спрятаться за похотью, ритмом, видом её задницы. Здесь Гера смотрит прямо на меня, и вместе с удовольствием приходится чувствовать всё остальное: нежность, страх, облегчение и дикое желание остаться в этом теле не только до собственного оргазма.

Постепенно темп снова становится жёстче. Беру её запястья, прижимаю над головой одной рукой. Второй провожу по груди, животу, нахожу клитор.

Она выгибается подо мной, но руки не вырывает. Наоборот — пальцы раскрываются, отдавая мне контроль. От этого доверия окончательно срывает тормоза. Вхожу глубже, меняю угол, большим пальцем веду по набухшему клитору короткими точными кругами. Гера уже слишком чувствительна, и каждый раз её живот вздрагивает раньше, чем она успевает вдохнуть.

— Коста… я больше не могу.

— Сможешь. Не торопись.

— Ты всегда такой уверенный?

— Нет. Только когда прав.

Она смеётся и тут же стонет, потому что меняю угол. Её ноги выше обхватывают меня, движение становится глубже.

— Вот так?

— Да.

— Тогда держись.

Я веду её снова — голосом, ладонью, каждым движением. Говорю, какой красивой она становится, когда перестаёт извиняться за удовольствие. Как буду трахать её утром, если она снова выйдет на кухню в серых шортах. Как посажу на стол, пока остывает кофе. Как теперь ни одна женщина, кроме неё, не войдёт в мою комнату.

Слова выходят грязными и почему-то честнее всех признаний, которые я репетировал в машине. Я не обещаю ей отвлечённое «навсегда». Я рассказываю наше завтра так, как умею: её голая задница на кухонной столешнице, кофе, который опять остынет, мои руки на её бёдрах и закрытая дверь, за которой больше не будет никого чужого.

Гера краснеет, заикается, просит меня замолчать и одновременно прижимается ближе.

— Выбери что-нибудь одно, котёнок.

— Не молчи. Просто… не говори так подробно.

— Это невозможно. Ты связалась с человеком широкого словарного запаса.

Под её смехом нахожу нужный ритм. Второй оргазм приходит медленнее. Я чувствую его раньше неё — по тому, как меняется дыхание, как пальцы впиваются в мои запястья, как бёдра начинают встречать каждый толчок.

— Отпусти себя, — говорю тихо. — Я держу.

Она смотрит прямо на меня, когда её накрывает. Не прячет лицо. Не кусает губы до боли. Произносит моё имя — громко, растерянно, счастливо.

Вторая волна разворачивается медленнее и глубже. Я чувствую, как она сначала замирает, потом вся подаётся вверх, будто хочет принять ещё больше. Влажные сокращения обхватывают член одно за другим. Её голос ломается на моём имени, глаза блестят, и у меня окончательно исчезает возможность держаться отдельно от неё.

Этого хватает.

Через несколько движений кончаю следом, прижавшись лбом к её лбу и удерживая её под собой так, будто всё ещё есть риск, что исчезнет.

Оргазм вышибает воздух и остатки мыслей. Я вхожу глубоко в последний раз, замираю, стиснув зубы, и чувствую, как всё тело сводит от долгой, почти болезненной разрядки. Гера не отводит взгляда. Держит меня за плечи, принимает весь вес и то хриплое, совершенно некрасивое «блядь», которое я выдыхаю ей в щёку.

Вот как, оказывается, ощущается мой выбор. Я потный, растрёпанный, до сих пор внутри своей женщины и абсолютно не желаю оттуда уходить.

Несколько минут никто не говорит.

Для нашей пары это почти клиническая смерть.

Гера первой проводит пальцем по моей щеке.

— Ты жив?

— Нет. Но умер очень довольным.

— Тебе нельзя умирать. У нас документы на двоих.

Открываю глаза.

— Котёнок шутит после секса. Всё, развитие завершено, можно выпускать в дикую природу.

— Я никуда не пойду.

Три простых слова.

Прижимаю её крепче.

— Правильный ответ.

Через десять минут несу Геру в душ, потому что ноги у неё дрожат, а она пытается доказать, что может дойти сама.

Тело у неё расслабленное, тёплое, щёка лежит у меня на плече. Я чувствую слабую улыбку кожей и понимаю, что раньше после секса всегда любил пространство: отвернуться, вдохнуть, вернуть себе отдельность. Сейчас нести её кажется естественнее, чем отпустить на пол.

— Можешь, — соглашаюсь. — Но зачем, если у тебя есть большой мужчина с официальным доступом?

— Доступ к квартире, не ко мне.

Останавливаюсь посреди коридора.

— Справедливо. Доступ к тебе каждый раз отдельный.

Гера смотрит на меня и улыбается.

— Сейчас можно.

— Спасибо. А то пришлось бы вернуть на кровать и ждать нового заявления.

После душа заворачиваю её в полотенце и веду на кухню. Разогреваю суп, который она оставила мне, делаю чай и усаживаю на столешницу, потому что стул слишком далеко от меня.

— Ты правда ел его холодным? — спрашивает