История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно

Колло д’Эрбуа, Дантон, Фабр д’Эглантин, Шабо, Базир — назначили друг другу встречу в зале на улице Сент-Оноре, чтобы обличить нового Монка. «Он сбросил маску, — кричали со всех сторон, — нужно призвать его к решётке Собрания и отправить в верховный суд в Орлеане». Мало было обратиться к законодателям с этим дерзким письмом, где он приказывает им разогнать нас; он довершил свои злодеяния, обратившись к королю[17] с другим письмом, в котором просит его упорствовать в отказе утвердить декреты, только что принятые Собранием. Действие этих подстрекательств, если оставить их безнаказанными, не замедлит сказаться.

События оправдали опасения якобинцев уже на следующий день, 19-го: министр юстиции Дюрантон официально сообщил Национальному собранию, что король налагает вето: 1) на декрет от 27 мая, определявший случаи и формы депортации возмущающих спокойствие священников; 2) на декрет от 8 июня, которым постановлялось, что вооружённая сила будет увеличена на двадцать тысяч человек, которые соберутся близ Парижа 14 июля.

Историки, наши предшественники, большей частью полагали, что день 20 июня был мгновенным ответом народных масс на отказ короля утвердить оба декрета и на увольнение трёх жирондистских министров; это совершенное заблуждение. День 20 июня был задолго подготовлен агитаторами предместий; дата была назначена — то была годовщина Клятвы в Зале для игры в мяч, — роли розданы, соучастия условлены и приняты. Неопределённым оставался лишь исход: он зависел от той степени увлечения и ожесточения, до которой удалось бы довести массы. Последние происшествия, о которых мы только что рассказали, лишь подтвердили решения, уже принятые заговорщиками, внеся в программу некоторые изменения.

Уже более месяца Сент-Антуанское предместье обрабатывали Сантер и его друзья, которые ещё 2 июня устроили в церкви Воспитанных детей постоянную кафедру демагогических учений; этому учреждению покровительствовал мэр Петион[18].

Заговорщики держали свои тайные совещания то в доме пивовара Сантера, то в зале комитета секции Кенз-Вен. За паролем ходили к Дантону и к главным заправилам, которые, как всегда, оставались в тени, предоставляя действовать «заблудшим детям» партии. Во главе последних стояли Сантер и Александр, командиры батальонов Воспитанных детей и Сен-Марселя, которые, по их словам, отвечали за свои предместья[19].

За ними следовали: мастер внезапных ударов и резни Фурнье, прозванный Американцем, хотя он был овернцем, потому что долго жил на Сан-Доминго, где могли развиться его свирепые инстинкты; маркиз де Сент-Юрюж, погрязший в долгах и разврате, который из дворянина, отрёкшегося от своей касты, сделался неистовым плебеем; будущий генерал Россиньоль, тогда простой рабочий-ювелир; мясник Лежандр — тип многих революционеров той эпохи, человек отрывистого красноречия, который, опьяняясь собственными словами, доходил до самых чудовищных преувеличений в речах, переходил от последнего пароксизма ярости к настоящей и искренней чувствительности и подавал пример то самого энергичного мужества, то самой отъявленной трусости; наконец, поляк Лазовский, бывший протеже двора, который, потерпев неудачу в своих честолюбивых видах, подражая дворянину, стал искать счастья, преувеличивая наряд и нравы самой гнусной черни, и таким образом снискал благосклонность Сен-Марсельского предместья, где был капитаном канониров.

Этот последний был избран вместе с девятью другими совершенно безвестными гражданами, чтобы отправиться в Ратушу и объявить мнимое намерение предместий подняться всей массой, идти с оружием на плече, посадить дерево свободы в саду Тюильри и вручить адрес председателю Национального собрания. Прошение этих не имевших мандата петиционеров было представлено 16 июня генеральному совету, который, при всём желании быть им приятным, очевидно, не мог под предлогом праздника или подачи петиции разрешить подобную демонстрацию. Это и заметил муниципальный чиновник Бори[20]; по его предложению Лазовский и девять его товарищей были отосланы ни с чем посредством перехода к очередным делам, мотивированного так:

МУНИЦИПАЛИТЕТ ПАРИЖА.

От 16 июня 1792 года.

Господа Лазовский, капитан канониров батальона Сен-Марсель, Дюкло, Пави, Лебон, Лашапель, Лежён, Вассон, граждане секции Кенз-Вен, Жене, Дельен и Бертран, граждане секции Гобеленов[21], объявили генеральному совету, что граждане Сент-Антуанского и Сен-Марсельского предместий решили представить в среду 20-го сего месяца Национальному собранию и королю петиции, относящиеся к обстоятельствам, и затем посадить дерево свободы на террасе Фельянов в память заседания в Зале для игры в мяч.

Они просили, чтобы генеральный совет разрешил им надеть одежду, которую они носили в 1789 году, и вместе с тем взять оружие.

Генеральный совет, обсудив это устное прошение и выслушав прокурора общины,

принимая во внимание, что закон воспрещает всякое вооружённое сборище, если оно не составляет части законно требуемой общественной силы, постановил перейти к очередным делам.

Генеральный совет распорядился отправить настоящее постановление в директорию департамента и в полицейский департамент и сообщить о нём муниципальному корпусу.

Подписали: ЛЕБРЕТОН, старшина, председатель; РУАЙЕ[22], секретарь.

Услышав чтение этого постановления, мнимые делегаты предместий пришли в яростный гнев и закричали[23] в самом зале генерального совета, что ничто не помешает им исполнить их замысел, что они пойдут к королю и в Собрание вопреки всем постановлениям. Вернувшись в свои предместья, они распространяли там волнение. В течение дней 17, 18 и 19 июня каждый мог видеть, как разрастается народное движение[24], которое легко было предотвратить, проявив немного энергии с самого начала.

«Петион, — говорит г-н Луи Блан[25], — был в большом сомнении: как человек партии он склонялся благоприятствовать движению; как мэр он обязан был заставлять уважать закон». Мы скажем более: друг низвергнутых министров, сторонник законов, на которые король только что наложил вето, Петион весьма желал, чтобы народ оказал сильное давление и на Национальное собрание, и на монарха. Первый магистрат города Парижа, он был обязан соблюдать видимость, стремясь остаться популярным, если дело удастся, и не потерять должности мэра, если оно провалится. Он был в нерешительности, конечно, но лишь относительно средств прикрыть свою ответственность и дать событию совершиться, не принимая в нём никакого явного участия.

Так, 16-го, когда петиционеры предместий явились в Ратушу, мэр позаботился оказаться в отсутствии и мог делать вид, будто не знает постановления генерального совета, которое действительно было отправлено ему в двух экземплярах лишь 18-го секретарём-регистратором общины[26].

Помимо оправдания неведением, Петион находил и другое, которое его защитники не преминули выдвинуть, когда позднее его обвинили в неисполнении своих обязанностей; вот оно во всей своей наивности: петиционеры 16 июня, по-видимому, были лишь частными лицами, желавшими идти, не будучи собраны под знаменем вооружённой силы и не будучи ведомы признанными законом начальниками; потому-то генеральный совет и должен был ответить им переходом к очередным делам, но это было лишь простым напоминанием закона, которое в обычных обстоятельствах не заслуживало уведомления высшей