История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно

Что делало Собрание, от имени которого только что говорил Иснар? Напомним: оно закрыло заседание тотчас после народного дефиле; но, выходя из манежа, многие депутаты заметили беспорядок, возникший вокруг Тюильри, и один за другим вернулись в зал заседаний. Около пяти часов один из прежних председателей, Гитон-Морво, занимает кресло и велит открыть двери трибун[152].

Докладчик финансового комитета уже начал чтение декрета, как его резко прерывает Реньо-Бокарой, восклицающий:

«Я узнаю, что дни короля в опасности; я требую, чтобы Собрание в полном составе отправилось к нему, дабы спасти его особу».

«Предмет неотложный, — прибавляет Эбер (из Сены и Марны), — тут нечего совещаться». — «Скажите пожалуйста!» — отвечают ему слева. — «Король не может быть в опасности среди народа», — говорит Тюрио. — «Но, — отвечает Бёньо, — у короля не народ, а разбойники». — «Это народ, это народ», — твердят ультрареволюционные депутаты. Среди ропота Тюрио бросает против защитников оскорблённого королевского величия такие слова: «Королю стоит только вести себя хорошо, и народ не пойдёт к нему. Я требую призыва к порядку всех, кто позволит себе обвинять народ!» — «Предложение мятежника, который видит народ в разбойниках», — с негодованием восклицает депутат правой Брёнк.

Смятение всё же утихает, и Собрание почти единогласно постановляет, что депутация из двадцати четырёх членов будет немедленно отправлена в Тюильри.

Жирарден, только что занявший кресло, временно занимаемое Гитон-Морво, назначает её членов, и те бегут исполнять своё поручение.

Едва они вышли, как Дюма, прибывший из дворца, объявляет, что королю грозит неминуемая опасность. Левая яростно прерывает его, восклицая устами Шарлье: «Король не подвергается никакой опасности, он среди народа!» — и голосом капуцина Шабо: «К порядку депутата, оклеветавшего народ!» Дюма тем не менее развивает свою мысль. Ему представляется необходимым, чтобы генеральный командующий национальной гвардией был вызван к решётке и чтобы через его посредство были отданы необходимые приказы для безопасности короля. — Ропот. — Дюма справедливо раздражается и с благородной живостью описывает печальное зрелище, которого был свидетелем: король осаждён, под угрозой, унижен знаком одной фракции, король покрыт красным колпаком! Правая рукоплещет своему мужественному представителю, но левая кричит: «Долой! долой!» — и трибуны присоединяются к ней, осыпая оратора яростной бранью. Адам, Баэр и многие другие обращаются к председателю, обличая ему, а через него и всей Франции, врагов конституции. Другие члены правой восклицают: «Что скажут департаменты, когда узнают, что глава, государь, облечённый национальным величием, был до такой степени унижен?» — «Унижен, — отвечают монтаньяры под неистовые рукоплескания трибун, — колпак свободы не унизителен!»

Оставшись твёрдо на трибуне, Дюма так заканчивает свою речь: «Моей единственной целью было потребовать, чтобы были приняты необходимые предосторожности. Прошу прощения у моих коллег, но тот, кому Учредительное собрание поручило отвечать перед нацией за безопасность королевской семьи 21 июня 1791 года, вероятно, покажется им извинительным в том, что он столь тронут её опасностями в июне 1792 года».

Тюрио, Ласурс и несколько других депутатов одновременно требуют слова. Но оно даётся Тюргану, который приходит сообщить о плачевном состоянии, в котором он оставил Тюильри. Шарлье требует прибавить к первой депутации двадцать четыре члена. Лакруа идёт дальше этого предложения: он предлагает, чтобы каждые полчаса во дворец отправлялась новая депутация, так, чтобы, сменяя одна другую, они постоянно держали Собрание осведомлённым об истинном положении вещей. Это предложение немедленно принимается и приводится в исполнение.

Между тем толпа с каждой минутой росла во дворце и вокруг дворца.

Утром, во время дефиле кортежа, Париж не слишком волновался; он оставался в общем спокоен[153]. Но вторжение в Тюильри скоро стало известно всё шире[154]; все хотели видеть, все сбегались. Карусель, дворы, сад, прилегающие улицы были переполнены огромным населением, которое ещё не знало, что происходит внутри покоев[155].

Беспорядок длился уже два часа, когда наконец появился мэр Парижа. С тех пор как он в одиннадцать часов утра добился принятия знаменитого постановления муниципального корпуса, узаконившего сборище, Петион стал невидим. Удалившись сначала с несколькими доверенными лицами в одну из зал Ратуши, а позднее в здание мэрии — нынешнюю полицейскую префектуру, — он больше не отдавал никаких приказов. Тщетно директория департамента писала ему, прося новостей и требуя прислать в её среду муниципального чиновника; тщетно разные члены генерального совета общины неофициально собирались в Ратуше и просили у него указаний; первый магистрат Парижа не мог решиться раньше пяти часов выйти из неподвижности, которую до тех пор хранил; своего рода небрежное соучастие, допускающее отрицания и позволяющее ложь[156].

Наконец, по повторным извещениям, получаемым из дворца, Петион понимает, что не может долее оставаться без действий или без видимости действий. Он велит запрягать карету, оставляет неоконченный обед[157], берёт с собой полицейского администратора Сержана и секретаря мэрии Жозо и прибывает в Тюильри среди бесчисленных препятствий. Выйдя из кареты во дворе Принцев, Петион и Сержан опоясываются шарфами и продвигаются сквозь толпу, которая расступается без особого труда, ибо популярные магистраты умеют оплачивать свой проход не одной льстивой речью. Когда Петион призывает граждан сохранять достоинство, подобающее свободным людям[158], ему неистово рукоплещут. Заклинает ли он народ остерегаться злонамеренных, которые могли бы затесаться в его среду и подстрекнуть его к какому-нибудь беспорядку, чтобы оклеветать его и его магистратов, ему ещё рукоплещут, но уже менее единодушно; намекает ли он, что пора бы удалиться в порядке, его уже не слушают. Двигаясь вперёд, муниципальные чиновники лишь усиливают тесноту, с которой борются, ибо сами открывают новый путь потоку, непрестанно вздуваемому любопытством. Каждый говорит себе, что мэр здесь, спрашивает себя, что выйдет из его присутствия, и хочет видеть[159].

Добравшись наконец до залы Ой-де-Бёф, Петион и Сержан видят короля, окружённого несколькими муниципальными чиновниками в шарфах — Патри, Винье, Шампионом; представителями народа — Верньо, Иснаром; офицерами национальной гвардии и начальниками легионов — Аклоком и Лашене. Людовик XVI всё ещё покрыт красным колпаком[160]. При виде этого гнусного зрелища мэр Парижа, вместо того чтобы возмутиться, с ошеломляющим благодушием любуется королём французов, увенчанным знаком свободы[161].

И величаво, среди восторженных криков «Да здравствует Петион!», он проникает наконец к самому королю.

«Государь, —