История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно

«Государыня, вы обмануты; народ не желает вам зла. Если бы вы захотели, не было бы среди них ни одного, кто не любил бы вас, как этого ребёнка». — И пальцем он указывал на наследного принца. «Спасите Францию; ваши друзья вас обманывают; за вас нечего бояться; я вам это докажу, став вашим щитом»[187]. — И тотчас, ускоряя дефиле, он показывал толпе членов королевской семьи, совершенно так, как если бы уже был их стражем или тюремщиком. — «Смотрите на королеву, — повторял он ежеминутно, — смотрите на наследного принца!»[188]

Один санкюлот, проходя, захотел, чтобы ребёнок был покрыт колпаком свободы, и королева надела красный колпак на голову сына. Под этим гнусным убором, слишком большим и слишком тяжёлым для него, наследный принц задыхался. «Снимите с ребёнка колпак, — сказал сам Сантер, охваченный жалостью, — ему слишком жарко»[189].

Конечно, среди дефилировавшей орды не было недостатка в негодяях, неспособных смягчиться участью несчастной Марии-Антуанетты; но на устах большинства оскорбление было остановлено удивительным достоинством королевы; не одно сердце тронулось при виде королевского дитяти, невинно игравшего на столе Совета.

«Среди самых буйных женщин, — рассказывает г-н Мишле, — одна девица останавливается на мгновение и изрыгает тысячу проклятий. Королева, не смущаясь, спрашивает её, сделала ли она ей какое-нибудь личное зло. „Никакого, — отвечает та, — но это вы губите нацию“. — „Вас обманули, — говорит королева, — я вышла замуж за короля Франции, я мать дофина, я француженка, я никогда не увижу более своей страны, я могу быть счастлива или несчастна только во Франции; я была счастлива, когда вы меня любили!“ И вот девица плачет: „Ах, государыня, простите меня, я вас не знала, я вижу, что вы добры“».

Но чего не рассказывает г-н Мишле, так это того, что, видя рыдания этой девицы, Сантер воскликнул: «Эта женщина пьяна»[190].

Когда король был освобождён, несколько муниципальных чиновников[191] пришли в залу, где находилась королева, чтобы успокоить её и вместе с тем ускорить очищение её покоев. Начальник легиона Лашене установил в этой зале, в следующих за ней галереях и в предшествующей ей галерее парадного ложа две цепи национальных гвардейцев, между которыми толпа согласилась проходить. Не один[192] ещё кричал: «Долой вето!» и «Да здравствует нация!» Некоторые с любопытством спрашивали друг друга: «Где же он, толстый Вето? Это ли постель толстого Вето? Ах, у господина Вето постель получше нашей!»[193]

Около половины девятого вечера[194] все покои были очищены, и королева могла присоединиться к королю.

Едва увидев друг друга, они бросились друг другу в объятия, проливая потоки слёз[195]. Присутствовавшие депутаты были все живо взволнованы. Сам Мерлен (из Тьонвиля) плакал. Но вдруг, утерев глаза, он воскликнул: «Я плачу, да, государыня, я плачу о несчастьях доброго отца, почтенной матери семейства, но у меня нет слёз для королей»[196].

Для очищения Тюильри Петион развернул всю энергию, которую до тех пор держал в запасе. Его видели: перенесённый на плечи двух гренадеров, он спускался по большой лестнице, приказывал гражданам во имя закона следовать за ним, стал у главной двери под вестибюлем и оставался там до полного истечения последнего народного потока[197].

Когда национальная гвардия вновь заняла все посты, мэр обошёл покои и подступы к дворцу; не найдя там более ни одного вторгшегося, он отправился отдавать отчёт Национальному собранию о событиях дня и о своём поведении.

Собрание выслушало не без некоторого нетерпения донесения, сделанные ему как теми, кто отправился к королю по собственному почину, так и теми, кого оно посылало. Когда Брёнк передал слова монарха: «Я спокоен, я среди моего народа», — это выражение «моего народа» вызвало столь яростный ропот, что пришлось извинять оратора тем, что, будучи эльзасцем, он имеет право не слишком хорошо говорить по-французски. Но когда другой депутат снова произнёс слова «его народ», самые резкие перебивки скрестились, и спокойствие восстановилось лишь тогда, когда наконец Лежосн решительно заявил, что слышал, как король сказал «французский народ»[198].

Другое происшествие поднимает новую бурю. Депутат от Нижнего Рейна Арбогаст требует, чтобы к наследному принцу была отправлена особая депутация из двенадцати членов; депутат правой, поддерживая его предложение, восклицает: «Мы отвечаем перед нацией и перед всей Европой за сохранность короля и наследного принца». — «Можно подумать, что у нас есть какие-то опасения насчёт безопасности особы короля?» — живо возражает Ласурс. — «Да, да», — кричат с одной стороны. — «Вы оскорбляете французский народ», — отвечают с другой. «Скажут, — кричит Леопольд, — что королю грозит опасность, лишь когда он будет убит. Нация была унижена в лице своего наследственного представителя». Ропот продолжается, пока по предложению Ласурса не ставится на голосование переход к очередным делам. Меньшинство Собрания встаёт против, и в награду за своё энергичное поведение пожинает свист трибун.

Прения возобновились довольно спокойно по разным предметам, стоявшим на повестке, когда у решётки появляются мэр Парижа и два муниципальных чиновника. Тотчас смятение возобновляется: рукоплескания с одной стороны, угрозы и презрительные крики с другой. Петион несколько мгновений остаётся смущённым, краска бросается ему в лицо, и все замечают в его спокойной физиономии непривычное движение мускулов[199].

Мало-помалу он овладевает собой и, испрашивая у слушателей снисхождения, ибо не имел времени привести мысли в порядок, пытается начать речь, которую трудно импровизировать, так как она должна быть тем более звучной, чем более лживой.

«У вас были опасения, — говорит он, — у короля их не было. Он знает французов, он знает, что магистраты народа всегда бодрствуют, чтобы заставлять соблюдать по отношению к нему уважение, которое ему подобает. Магистраты сегодня исполнили свой долг и исполнили его с величайшим усердием; и я признаюсь, что был огорчён, видя, что члены этого Собрания могли хоть на миг в этом усомниться»[200]...

— Да, да, конечно, мы и теперь сомневаемся, — восклицают несколько членов в пароксизме негодования.

— К порядку, к порядку! — отвечают слева, — вы оскорбляете магистрата народа!

— Почему, — говорит Буланже (из Нижней Сены), — не обличили также тех, кто оказал неуважение королю? Они были из числа заговорщиков!

— Пусть г-н Буланже обличит заговоры, которые он только что дал заподозрить, — восклицает Дюко, — или я напишу на его лбу имя клеветника.

Трибуны разражаются рукоплесканиями. Дюмолар просит слова, Буланже бежит оспаривать у него трибуну; но председатель отказывается дать им говорить, и после довольно долгого волнения Петиона приглашают продолжать. Волнение мэра так велико, что он произносит лишь отрывистые