История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно

на практике некоторые из новых идей, они поднимали громкий крик и препятствовали усилиям власти, ибо, по их мнению, всегда было не нужно принимать именно то новшество, которое предлагалось, а отвергнутое новшество как раз и следовало бы испробовать. Сломленные Учредительным собранием так же, как ранее Людовиком XV при Мопу и Людовиком XVI при Бриенне, они сочли нужным протестовать против декрета о роспуске; но их протесты, одни из которых были публичными, а другие тайными[2], не произвели никакого действия на общественное мнение. Оно отвернулось от них, как только они пожелали сопротивляться собранию, действительно представлявшему нацию, от имени которой они так долго притязали говорить.

Подобно парламентам, двор — другая сила старого порядка — не раз выказывал желание видеть исправление злоупотреблений. В Версале было хорошим тоном проповедовать экономию, восставать против чрезмерных расходов, которых требовали гражданский и военный двор государя и принцев, пенсии и дары всякого рода, которые король, королева, фавориты и фаворитки дождём рассыпали вокруг себя. Но стоило какому-нибудь незадачливому министру попытаться внести хотя бы частичные средства против этих растрат, как тотчас каждый принимался восклицать: «Хотят умалить блеск короны! Хотят иссякнуть источник королевских благодеяний!» И все кружки, разделявшие окружение Людовика XVI и Марии-Антуанетты, мгновенно объединялись против министра, пытавшегося спасти государство от неминуемого банкротства. Министр падал; некоторое время более не говорили ни о реформе королевского двора, ни об упорядочении государевых милостей; беспорядок и расточительство возобновлялись с новой силой, и придворные кружки пользовались своей победой, чтобы с ещё большим пылом оспаривать друг у друга последние останки монархии. Известно, до чего доходили внутренние войны, печальным театром которых был тогда французский двор. В анонимных памфлетах, вдохновлённых, продиктованных, написанных самыми знатными вельможами двора, громоздились гнусные и позорные клеветы против лиц, которым надлежало бы оставаться священными и неприкосновенными.

До нас уже говорили, и нет ничего вернее: когда убийцы 1793 года пожелали бросить оскорбление в венчанную голову, прежде чем отсечь её, они нашли грязь, которой воспользовались, в мерзких пасквилях, опубликованных аристократическими врагами королевы за несколько лет до Революции против неё и её окружения. Не Фукье-Тенвили и не Эберы первыми приставили к имени Марии-Антуанетты прозвание новой Мессалины: это ужасное обозначение давно было в ходу в некоторых салонах Сен-Жерменского предместья и даже в кабинетах Версаля. Знатные вельможи, которые его придумали или повторяли с улыбкой, в дни, отмеченные в Королевском альманахе, преклоняли колени у подножия трона, тогда как те, кто позднее, в Революционном трибунале, пользовался им, чтобы оскорблять мать, вдову, подсудимую, ещё продавали контрамарки у дверей театров или скромно переписывали роли в какой-нибудь конторе стряпчего и вовсе не предвидели, что однажды станут судьями, обвинителями, публичными оскорбителями и палачами своей королевы!

Можно и должно сказать: французское дворянство своими собственными руками убило себя. Оно покончило с собой, распространяя и делая популярными приятные шутки, которые его прежние сотрапезники-философы изобретали против него самого; оно покончило с собой, отказываясь добровольно и пока не стало слишком поздно отказаться хотя бы от малейшей из своих устаревших привилегий, упорствуя в том, чтобы оставаться кастой внутри нации; оно покончило с собой, наконец, отправившись оглашать эхо Турина и Кобленца своими жалобами и обвинениями, отправившись искать за границей мстителей за свои распри, вместо того чтобы сплотиться вокруг трона и окружить королевскую семью неприступной стеной[3].

Католическое духовенство в течение столетия, которому предстояло завершиться, насчитывало в своих рядах прелатов, обесчестивших себя громкими скандалами. Некоторые из его членов чудовищно злоупотребляли богатствами, которые благочестие верующих доверило на хранение их предшественникам. Роганы, Жаранты, Ломени де Бриенны продолжали примеры ужасающей безнравственности, некогда явленной кардиналом Дюбуа. В то же время, правда, и самые высокие, и самые скромные ступени церковной иерархии давали восхитительные образцы всех христианских добродетелей. Но эти добродетели большинства были неведомы толпе, тогда как пороки немногих бросались всем в глаза.

Духовенство с самого начала вовсе не было враждебно идеям равенства и свободы, одушевлявшим в 1789 году почти всю нацию: никогда не следует забывать, что большинство этого сословия присоединилось к третьему сословию ещё до заседания в Зале для игры в мяч и тем самым дало неопровержимое свидетельство проникавшего его духа примирения[4]. Положение изменилось, когда Учредительное собрание в своём пылу ниспровергать всё, что напоминало старый порядок, принялось обсуждать и голосовать эту неразумную гражданскую конституцию духовенства, рождённую янсенистскими обидами и вольтерьянской ненавистью. Многие члены Собрания хотели лишь уменьшить влияние той части духовенства, которая была враждебна Революции, и полагали, что упорядочивают лишь некоторые вопросы дисциплины, которые они считали исключительно подведомственными светской власти. Но Учредительное собрание, увлечённое пылом нескольких влиятельных членов церковного комитета, зашло гораздо дальше, чем хотело поначалу, и приняло меры, значение которых поняло лишь слишком поздно; само того не ведая, оно встревожило совесть и посеяло среди сельского населения семена ненависти и раздора, из которых должен был родиться ужаснейший из бичей — гражданская война.

Когда через шесть месяцев после принятия гражданской конституции духовенства Учредительное собрание предписало всем священнослужителям, исполняющим публичные должности, принести конституционную присягу под страхом лишения сана и насильственного удаления из их диоцеза или прихода, в духовенстве обнаружился гораздо более глубокий раскол: все епископы, состоявшие членами Собрания, кроме двух, отказались от присяги; все епископы Франции, кроме трёх, последовали их примеру.

Конституционную присягу, правда, сначала принесло некоторое число просвещённых и почтенных священников. Одни, проникнутые доведёнными до крайности янсенистскими идеями, полагали, что возвращаются ко временам первоначальной Церкви; другие, плохо понимая доктрины галликанской Церкви, видели в этой конституции лишь перевод и комментарий идей, руководивших декларацией 1682 года. Основную массу армии присягнувших составляли робкие и наивные кюре, не пожелавшие из-за вопроса, который они считали довольно безразличным, разлучаться с паствой, которую привыкли вести; священнослужители, домогавшиеся самых высоких мест священнической иерархии, которые отныне должен был раздавать народный голос, столь странно применённый в подобном деле; бывшие монахи-расстриги, вышедшие из своих монастырей лишь затем, чтобы с тем большей жадностью наброситься на земные блага, чем более они некогда похвалялись презрением к ним; и, наконец, запрещённые в служении священники, слетавшиеся во Францию со всех концов католической Европы.

Таким образом, прежнее духовенство, некогда столь могущественное, оказалось рассеяно, поставлено вне закона и вскоре должно было быть призвано к славе мученичества. Новое духовенство не внушало ни уважения, ни сочувствия, и, видя, как множество его новых приверженцев вмешивается во все заговоры, во все неистовства, во все распутства демагогической партии, можно было предчувствовать, что они не остановятся на этом столь