История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно

Сто раз пытались определить характер Людовика XVI, и сто раз терпели неудачу: так же невозможно определить нерешительность, как закрепить на фотографической пластинке образ того, что меняется каждое мгновение.

В самый день своего восшествия на престол Людовик XVI начал тот длинный ряд колебаний, который после стольких планов, поочерёдно принимаемых, отвергаемых, возобновляемых, изменяемых, после стольких согласий, даваемых, толкуемых, берущихся назад, привёл к падению монархии и привёл монарха в Тампль, где у него осталась лишь одна мысль — умереть христианином.

Людовик XVI всегда был искренен в тех столь различных решениях, которые он принимал в течение восемнадцати лет своего царствования; но его недостаточное постоянство в намерениях было для него и для его друзей во сто крат пагубнее самой макиавеллиевской двуличности.

В течение пятнадцати лет, когда Людовик XVI осуществлял абсолютную власть, и в течение трёх лет, когда он царствовал как конституционный король, одна и та же причина приводила к одному и тому же результату: поражать бессилием всякую преданность, изнашивать в одно мгновение всех людей и все системы. Калонн падает через два дня после того, как добился отставки своего противника, хранителя печати Миромениля (апрель 1787 года); Дюмурье получает отказ в исполнении обещаний, данных ему за сорок восемь часов до того, чтобы побудить его с шумом уволить Ролана, Сервана и Клавьера (июнь 1792 года). Людовик XVI с одинаковой лёгкостью отрекается — с промежутком в пятнадцать лет — и от Тюрго, и от Нарбонна, быть может, единственных двух людей, которые могли бы отвратить бурю.

К этой вечной неуверенности несчастный монарх присоединял непреодолимую робость, способную поистине заморозить в сердце самых верных его слуг самую горячую преданность[6]. Поэтому его намерения и поступки легко подвергались клевете; его природная доброта, его искренняя любовь к народу отрицались и осмеивались писателями, которые позднее дали имя тирана лучшему из людей и человечнейшему из королей.

Королева Мария-Антуанетта нисколько не походила на своего супруга; но слишком часто ей хотели приписать в великой драме Французской революции роль, которую за сорок лет до того сыграла перед венгерским сеймом её героическая мать Мария-Терезия. Даже если бы она того и хотела, не в её власти было бы взять на себя эту роль. Мария-Терезия обладала правами сама по себе и сама могла за них вступаться. Мария-Антуанетта была иностранкой, австриячкой и уже в силу своего происхождения подозрительной для части двора и нации. Эта принцесса, которой предстояло испить до дна всю горечь и все скорби, которой после того, как она была самой льстиво превозносимой из королев, предстояло стать несчастнейшей из супруг и матерей, не была той сильной женщиной, какую воображали поэты и историки. Наделённая душой чувствительной и нежной, она нуждалась в излияниях дружбы, слишком легко отдавалась самым задушевным и часто самым компрометирующим признаниям. Преданная своим друзьям, она не знала препятствий в служении им и не ведала опасностей придворных кружков — наихудших из всех, ибо они наиболее замкнуты. Руководимая неосторожными друзьями, не понимавшими ни людей, ни событий своей эпохи, она без меры и без осмотрительности предавалась сожалениям, которые внушали ей падение абсолютной власти и удаление самых близких друзей. Она, как и король, была добычей жесточайших сомнений, но сомнения эти касались не одного и того же предмета: Людовик XVI не знал, следует ли ему быть конституционным королём; Мария-Антуанетта знала, что не хочет, чтобы он им был. Колеблясь относительно средств, но никогда относительно сути вещей, она не имела никакой определённой системы; она была тверда лишь в своих антипатиях и в своей злопамятности. Она особенно не могла простить знатным вельможам, которые примкнули к народной партии и, по её мнению, предали свою касту, — преступление, в её глазах непростительное. Она употребила всё влияние, какое двор ещё мог иметь в Париже, чтобы добиться избрания Петиона на должность мэра, когда Байи подал в отставку и конституционалисты хотели заменить его Лафайетом. Мы скоро увидим, как Петион вознаградил её за содействие, оказанное ею в этом обстоятельстве, когда роялисты и якобинцы голосовали одними и теми же бюллетенями. Она на мгновение доверилась Барнаву — и то, быть может, потому, что он родился плебеем, — доверие, в котором отказала Мирабо и в последний момент отказала Дюмурье. Она отвергла предложения герцога де Лианкура, обещавшего ей надёжное убежище в Руане, и это потому, что в 1789 году он принадлежал к меньшинству дворянства. Ибо, надо признать, последние руки, протянутые королеве перед роковым кризисом, унёсшим трон, были руками конституционными[7]; именно поэтому она ими и пренебрегла. Она опасалась всякой помощи изнутри, ибо впоследствии пришлось бы считаться с теми, кто её оказал бы; она обращала взоры к армиям коалиции, не отдавая себе вполне точного отчёта в том, чего она хочет и чего желает.

При исчислении сил роялистской партии мы ни во что не ставим официальных и неофициальных советников короля. Людовик XVI уже давно видел в своих министрах лишь простых приказчиков, которых никогда не допускал в своё сокровенное доверие; поэтому он менял их ежеминутно. Интриги, подобные тем, что некогда возводили и низвергали министров при версальском дворе, ещё волновали внутренность маленьких кабинетов Тюильри, и там оспаривали друг у друга лохмотья эфемерной и опороченной власти, как прежде оспаривали блестящее наследство Лувуа и Шуазелей.

Что касается сокровенных советников, их было немного[8], и притом ни один не пользовался преобладающим влиянием. Король и королева брали отовсюду планы и проекты, на мгновение следовали им и вскоре отбрасывали, не заботясь о том, не пробудило ли уже начатое исполнение новых подозрений и не стянуло ли ещё tighter узкий круг муниципальной, якобинской и народной полиции, которым был окружён дворец[9].

По самому выбору нашего предмета нам надлежит говорить не о благодеяниях Учредительного собрания, но лишь о его ошибках. Его благодеяния огромны, но только время могло закрепить признательность, которой мы ему обязаны за то, что оно вывело наши гражданские и уголовные законы из чудовищного хаоса, в котором они пребывали; довершило единство Франции; провозгласило религиозную терпимость, равенство всех французов перед законом и перед налогом; наконец, заложило принципы порядка и свободы — единственные законные основания современных обществ.

Принципы 1789 года, столь часто не признаваемые людьми, которые некогда их провозглашали, и людьми, которые провозглашают их ныне, устоят против одновременного действия тех, кто их отрицает, и тех, кто их искажает. Памятники Рима