Аутсайдер. Символическая фигура современности - Ральф Конерсман

© S. Fischer Verlag GmbH, Frankfurt am Main 2025

© С. П. Ташкенов, перевод, 2026

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2026

Вы тоже человек моря? Вы понимаете, что я имею в виду. Я не о профессии и не о карьере. О другом. Думаю, вы человек моря. Отвергнутый землей[1].

Аутсайдер

Слово причудливо уже само по себе. Оно полагается на образы, из которых состоит: два пространственных обстоятельства и окончание, персонифицирующее суть.

Слово «аутсайдер» убеждает, поражает своей наглядностью. Оно называет вещи своими именами.

Своими именами

Питер Брейгель Старший

Битва Великого поста и Масленицы (фрагмент)

1559

Музей истории искусств, Вена

Аутсайдер

Мы имеем дело с одним из понятий, зарекомендовавших себя тем, что они привносят ясность в жизненные явления. Им удается перевести тысячи впечатлений от окружающего мира в обозримую, ясно очерченную сцену. Одной своей повторяемостью эти сцены и образы воплощают перед нами непосредственную реальность того, что они показывают.

Аутсайдер – ровно из таких понятий.

Казалось бы, без особых усилий оно создает яркий кадр, увеличивает картинку и представляет ее взгляду общим планом.

В тот же миг, когда понятие названо, на сцену выходят и действующие лица. У каждого своя «роль». Уровни спонтанного восприятия и абстрактного определения сливаются воедино, образуя стабильную систему представлений, достоверность которой отныне полагается данностью.

Содержательная точность представлений, вызванных одним лишь понятием, наделяет образ аутсайдера и очарованием, и повседневной драматичностью, скрытой за рутинными действиями.

Фундаментальным в социальном мире оказывается вопрос, внутри ты или вовне, относишься к этому миру или нет. Вопрос этот настолько неотвратимый, насущный и значимый, что не может оставаться без ответа.

Соучаствовать (это слово таит в себе и темную сторону) – вот что главное.

В микрополитике социального аутсайдер выступает в буквальном смысле слова явлением: аномалией, которая без остатка растворяется в том, как ее видят и оценивают представители нормальности.

Однако эта конфигурация асимметрична. Одни, находясь внутри, оказываются тем самым в позиции, позволяющей выносить решение об остальных: окажутся ли они вовне. Даже являясь частью этой ситуации, они тем не менее успешно претендуют на взгляд свысока. Следовательно, они заинтересованы в том, чтобы поддерживать тот образ социального, который дает им право принимать решения о распределении позиций.

Такое особое моделирование социальной ситуации и делает возможным существование аутсайдера, так как она выставляет его тем, кем он станет. В рамках этой конфигурации власти он действует как проекция, созданная из определенной, мыслящей себя универсальной перспективы вещей.

Будучи именно основанной на заведенном порядке проекцией, аутсайдер выполняет двойное назначение.

С одной стороны, формальность понятия позволяет доходчивым для всех действующих лиц образом определить феномен аутсайдерства как некую роль, саму по себе требующую реакции: активного взаимодействия с теми, кто отличается, так или иначе уклоняется и, согласно господствующему мнению, оказывается аутсайдером.

Процесс присвоения ролей основан на предпосылках, вошедших в моделирование социального, в его восприятие и переживание и неразрывно себя с ним связавших.

К ним относится возникшее в век революции представление о целостном «мы», воплощающем собой сплоченность общества. В грамматике социального этой четко различимой, но вместе с тем размытой инстанции удалось утвердиться в качестве коллективного Сверх-Я. Ее власть и влияние зиждутся не на формальном большинстве, но на типичной для данной эпохи совокупности точек зрения, речевых выражений и утверждений релевантности. Сложившись таким образом в коллектив, «мы» образует то, что теоретики власти называют блоком: массивность духовного и нравственного материка.

Стратегический центр ему не нужен. Чтобы выйти на первый план, этому «мы» достаточно очевидности, опирающейся на ожидания и нарративы. Однако, чтобы поддерживать уверенность в своем господстве, ему также нужно контролировать ситуацию. Оно должно позаботиться о том, чтобы всем участникам было ясно, кто – часть целого, то есть его часть, а кто нет. Другими словами, кого следует считать им самим, а кого – другим.

Из этой динамики вытекает связь с феноменом аутсайдерства. За господствующее положение «мы» ведется жесткая борьба, на него претендуют самые разные люди. Но всех их объединяет стремление подчинить себе всеобъемлющее, претензия на то, чтобы представлять это всеобъемлющее, даже больше – быть им.

Проблематичность такого устройства социального заключается не только в политически правых или левых толкованиях и реализациях. Проблематично само это устройство – его структура и то, что из нее следует.

«Мы», заявляющее о себе в разделенных на фракции обществах модерна, уже не маленькое, локально ограниченное «мы» семейных связей, не «мы» соседской взаимовыручки или командного духа в спорте. Это большое «мы», склонное к осуждению, захватническое. Как неформальный союз сторонников и единомышленников, оно заявляет о собственной политической природе и праве на свой лад решать вопрос о принадлежности.

Политизация четко очерчивает контуры «мы». Она пробуждает потребность в сплоченности и, как следствие, в межевании. В этой точке внезапно заявляет о себе нелиберальный элемент: необходимость раз за разом, от ситуации к ситуации решать, кто относится к нам, а кто нет.

Политика, единожды признанная и действующая от имени «мы», переносит лояльность ближнего круга на все общество. Она стирает границы, более того – отрицает их. Ее симпатии к понятию общности объясняются таким выходом на крупный формат. Вместе с идеей общности в социум вливаются представления об эмфатической коллективности – представления, определяющиеся убежденностями и моделями поведения. Общности – и этим они отличаются от современной, существенно более сложной идеи общества – рассматривают отдельных людей как уже связанных, ожидая от них подтверждения своей связи. Они призывают их выбирать между «мы» – то есть «нами» – и теми, кто отклоняется и находится по ту сторону.

Общество, принимающее такие предпосылки, предпосылки обострения, не соответствует требованиям современности. Вместо того чтобы следовать линии откровенности, проложенной Кантом и другими, оно поддается паранойе общности: герменевтике подозрения, которая возводит в принцип разницу между «нами» и «ними», перенося ее на все жизненные ситуации.

Резкий крах популярности слова «кверденкер»[2] для обозначения «несогласных», случившийся совсем недавно и, можно сказать, в одночасье, – яркий пример такого обострения.

Упадок одного этого слова демонстрирует, как легко и быстро климат примирения капитулирует перед поляризацией между нами и ними, между внутри и вовне. Само отклонение, несогласие в один миг становится чем-то чуждым, провоцируя нетерпение среди тех, кто призывает к сплочению – к беспрекословной общности «мы».

Семантическое изменение, которое слово претерпело за несколько лет, было резким и красноречивым. Долгое время кверденкером считался тот, кому доставало смелости противиться диктату духа времени, плыть против течения и следовать девизу Канта, то есть «пользоваться собственным умом». В современном, грубо упрощенном словоупотреблении ничего не осталось от такой ментальной позиции. Сегодня то же слово служит собирательным понятием для обозначения всех тех, кто, как говорится, не проявляет должной готовности к приспособлению, ставя под угрозу не только дух общности, но и