Аутсайдер. Символическая фигура современности - Ральф Конерсман

иерархии вопрос о собственном месте в социальной структуре считался уже решенным – он больше не ставился. Лишь гражданское общество придает ему вес экзистенциального вызова. Принадлежность теперь ставится в зависимость от условий, которые необходимо выполнить: в первую очередь это позиция и пригодность. В изменившихся реалиях модерна утверждается нормативное ожидание, согласно которому принадлежность должна постоянно подтверждаться соответствующими актами приспособления.

Тенденция приводит к тому, что социальная принадлежность начинает рассматриваться как заслуга, как вознаграждение за желательное поведение.

Общество модерна, как обнаружил Руссо, не только не избежит механизмов исключения. Оно по самой своей конституции создаст необходимые для них условия.

По мере того как метафизические пристанища прошлого блекнут, а социальные связи слабеют и вместе с тем множатся, на само общество возлагается задача с должной настойчивостью рекомендовать себя гражданам как единственную оставшуюся форму жизни. Сообщество граждан должно суметь преобразовать революционный акт эмансипации, из которого оно возникло, в политику социального приспособления, пронизывающую жизнь каждого индивида, – в политику, которая будет своевременно вмешиваться в любое отклонение, пока оно не породило сомнения и лишние вопросы.

Показательно в этом смысле развитие понятия солидарности, начавшееся еще при жизни Руссо. В отличие от христианского идеала любви к ближнему, который черпает силу из любви Божией и, как сказано в Послании к римлянам (12:17), достается каждому беззаветно, политически устроенная солидарность действует избирательно. Она оставляет за собой право решать. Солидарность хочет проявлять себя не только в отношении других, но и, что не менее важно, против других – против тех, кто уклоняется от работы над сплоченностью и, как заявляется, ставит ее под угрозу своим равнодушием. Объединяющая суть солидарности уже содержит в себе разобщающий принцип, из чего вытекает характерное для всего остального следствие: политический эгалитаризм, плод революции, отвергает любовь к ближнему, потому что в ней отсутствует партийность – воля бороться за «мы» во имя «мы».

Из таких понятийно-языковых сдвигов и перестроек на рубеже XVIII–XIX веков, через несколько лет после смерти Руссо, возникает понятие аутсайдера.

Место аутсайдера, как подсказывает само его наименование, – это не просто далекое «вовне», не просто неопределенное, недоступное восприятию «где-то не здесь». Его место – это тщательно очерченная отдельность, позволяющая дирижерам действующего «мы» облегчить согласие и объединить интересы большинства перед лицом столь пугающего образа.

Руссо еще не располагал словом «идеология». Но уже он поднимает вопрос о том, в какой мере грядущие формы власти, призванные сменить режим сословного общества, будут добиваться согласия граждан механизмами включения и исключения, усиленными средствами пропаганды. Задача обеспечить общую направленность собственного проекта перестала возлагаться на вневременные силы.

Утвердилась идея превратить общество, традиционно считавшееся второй природой, в первую и беспрецедентно повысить его ценность. На фоне таких перестроечных процессов Руссо и занимает свою позицию в «Исповеди». Дополнением, даже контрастом к основному посылу его политических сочинений автобиографические записи Руссо прослеживают путь одиночки, вынужденного признать, что его опыт вступает в болезненный конфликт с ожиданиями общества.

Руссо скептически относится к возможности удовлетворяющего обе стороны посредничества между миром отдельного человека и миром многих – к перспективе примирения. Кто, как он, громко и отчетливо говорит «я» и, игнорируя ностроцентричные нарративы, свободно рассказывает обо всем, что этот «я» видел и пережил, тот уже с точки зрения языка ставит под вопрос соотношение сил.

Заявляя о собственной экзистенции, такой рассказчик настаивает на праве существовать самим собой, на своих условиях и по-своему.

4

Но как Руссо может позволить себе столь бескомпромиссное поведение? На чем основано его своенравие, на чем зиждется его непримиримость, с какой он бросает в лицо преуспевающему большинству свое «не такой, как они»?

Чтобы маркировать притязания общества на власть, не утратив при этом своей внешней к нему позиции, Руссо меняет регистр. Он чувствует себя обязанным не мировому зову, а лишь тому, кто все видит. «Пусть трубный глас Страшного суда раздастся когда угодно, – пишет он на первой же странице своего жизнеописания, – я предстану пред Верховным судией с этой книгой в руках».

Нельзя не заметить, что эта перспектива цитирует миф о загробной жизни из «Горгия» Платона (ср. 526d) и, как и тот, преследует двоякую цель. Руссо перечеркивает стратегии общества, сводящего человека к его роли: к статусу представителя группы, с которой он, как предполагает сама модель, совпадает духовно и нравственно.

Более того, такое позиционирование себя устанавливает связь с тем истоком, от которого мир отдалился в той мере, в какой он сосредоточился на себе и на интересах собственной стабилизации. Результатом становится другой, конкурирующий нарратив, позволяющий перевернуть приметы ценности.

В отличие от общности большого «мы», которое сперва и прежде всего заботится о подтверждении своей авторитетности, индивид выступает как тот, кто может позволить себе резко и без прикрас изрекать «всю правду». Социальным запасам общества Руссо противопоставляет полную видимость самого себя, которой он обязан лишь Ему – «Всемогущему».

Такой риторический прием дает понять, что «Исповедь» отнюдь не религиозный текст.

Упоминание ока, чей взгляд зрит в сердца людей, служит единственной цели: утвердить истину, свободную от ложных соображений, какие требует общество, и от его безмерных ожиданий. Руссо берет слово от имени полной и беспощадно высказанной правды, которая придает его записям свидетельскую силу.

Тому, кто видит все, открывается исповедник, который, как он вновь и вновь заверяет, «говорит все».

Таким образом, в самом начале сменив векторы релевантности, исповедник вводит в игру вневременной порядок, с которым не может конкурировать актуальный порядок социального. На притязание общества втянуть все реальное в непреодолимое пространство воплощаемой им самим имманентности Руссо отвечает классическим мотивом выхода за пределы: утверждением трансцендентности.

Однако такое утверждение не возвращает к чувству защищенности в вере. Оно скорее поддерживает самоутверждение индивида, который противится тому, чтобы быть бессильным объектом отлаженных атрибуций. С призывом к Верховному Судие и позиционированием себя «непосредственно перед Богом» такое ощетинившееся своенравие теряет свою непристойность. Все отдельные шаги, взятые вместе, позволяют принять и одобрить инаковость, а поношения, которые Руссо приходилось терпеть еще в молодости, переоценить, превратить в знак отличия.

Так находимость вовне становится привилегией: местом преимущества того, кто, обитая вовне, видит и говорит вещи, которые в пещере «мы» – месте тесноты, тьмы и коллективной скованности – невозможно ни вообразить, ни увидеть, ни высказать.

Такие переоценка и насмешка над благопристойностью и конформизмом придают остроту той смеси утешения и упрямства, с которой начинается «Исповедь». По крайней мере не такой, как они.

Руссо испробовал эту идею на опыте. Его автобиографические записи не стремятся быть ни оправданием, ни возражением. Они выступают литературным протоколом прожитого, последовательно выдержанного диссидентства, и в этом смысле их можно считать вызовом.

Результат эксперимента однозначен: эпоха модерна – быть может, Руссо понял это первым – станет эрой аутсайдеров.

Кольцо пустоты

Рембрандт

Философ в раздумье (фрагмент)

1632

Лувр, Париж

Действительно,