Аутсайдер. Символическая фигура современности - Ральф Конерсман

Классификация – это способ познания управляемого мира: фиксировать, констатировать, архивировать. Она лишает понятия жизненной силы, превращая их в ярлыки, в инструменты языковой политики, которые позволяют оперативно поставить галочку в нужной ячейке и избавляют от дальнейших поисков.

Вопрос о том, проявляет ли этот эффект свою мощь лишь в обществе модерна, определяемом наукой, техникой и медиа, в эпоху модных слов и профессиональной политической риторики, можно оставить открытым. Решающую роль играет следствие: управляя оптикой, такой способ использования понятий фиксирует ее. Он отделяет понятийные слова от богатства их содержания – от их нюансов и истории, – закрепляя за ними определенное представление.

По крайней мере, когда дело касается человеческих отношений как в поле социального, практика тегирования становится политической. Понятия теряют нейтральность называния; они сглаживают и упрощают, уступая место соответствующим образам представлений. В обсуждении аутсайдера этот эффект проявляет себя наглядно. Понятие выступает частью социальной модели, позволяющей на основе конкретных форм поведения отсортировать отдельного человека, независимо от его собственного мнения, в предварительно заданное место.

Маркировка тех, кто оказался вовне,– закономерный следующий шаг. Уже по самой своей сущности введенная однажды модель никак не согласуется с уникальностью отдельного человека, с уникальностью мгновений и событий – с феноменом сингулярностей. Общепринятая модель социального не справляется с тем, что находится за рамками ее порядка, что не поддается наблюдению, статистическому учету, четкому называнию и беспроблемной замене. Сингулярное и беспрецедентное, коли его невозможно отрицать, вызывает дискомфорт. Оно представляется монструозным – в исконном смысле этого слова: неправильным отклонением от процессов, правил и норм социального мира.

В рамках этой модели сингулярность не выступает темой, она вызывает подозрение. Однако это следствие не помешало ее стандартизации. Напротив: из некогда введенного способа изображать и видеть социальный мир возникла привычка, а из привычки – достоверность.

Обходной путь через диссидентскую форму эссе позволяет на время чтения текста приостановить такие языковые и нормативные процессы, которые раз за разом ведут понимание одними и теми же тропами.

Конкретная же задача в отношении темы аутсайдера заключается в том, чтобы, нет, не восстановить, но обнажить состояние до понятийно-политической обработки: состояние, которое закончилось в момент его понятийно-языковой фиксации и следы которого со временем затерялись.

Необходимо приблизиться к фигуре социальной жизни осторожно, на ощупь, то есть описательно в случае сомнений. Нужно стремиться к очертаниям облика, который будет достаточно определенным, чтобы не перепутать одно с другим и не наделать ошибочных суждений, но который не станет претендовать на окончательность.

С учетом подобных оговорок, вытекающих из логики предмета, попытка такого рода может опираться лишь на отдельные примеры. Среди бесчисленных, но, как правило, единичных проявлений этого феномена необходимо сделать выбор, который позволит проследить социальные процессы, нарративы и драматургию, в совокупности открывающие взгляд на топографию аутсайдерства.

Ничто не чуждо такому подходу больше, чем стремление окончательно управиться с этой темой. Эссе не экспертное заключение, обязанное соответствовать текущим научным исследованиям, не каталог, в котором собрано все возможное и обработано с учетом запроса. Эссе действует по принципу калейдоскопа. Достаточно легкого поворота механизма, чтобы изменить узор и иначе распределить цвета. Вкупе с устоявшимися практиками восприятия, постоянно меняющийся ракурс выдвигает на первый план вопрос о том, как феномен возник, каким потребностям отвечал и какие представления с ним переплетались.

Более того, эссе, в особенности философское, не стремится ни за что агитировать, ничего не провозглашает, не пытается оказать никакого давления и ничего не навязывает. Оно раскрывает и описывает в желании – если прибегнуть к старому и, несомненно, рискованному выражению – пролить свет на суть дела. Чтобы было где развернуться, оно вынуждено ограничить использование тех понятий, которые подчиняются устоявшимся моделям и предрешают восприятие темы через силу привычки.

Итак, речь пойдет не о том, чтобы в очередной раз рассмотреть аутсайдера как кейс, которого, строго говоря, не должно быть: как заблудшую овцу, которую нужно либо признать потерянной, либо вернуть в стадо.

Суть в том, чтобы добиться свободного взгляда на фигуру и филигранность ее очертаний – на фигуру, которая в социологической номенклатуре значится как аутсайдер и заглушается соответствующими атрибуциями.

Сформулированный таким образом замысел определяет и способ изложения. Фигура – это изменчивая форма выражения и, как говорили в контексте поэзии Рильке, «воплощение чистых связей». Как таковая она не имеет рода, числа, цвета, образа (даже если это образ женщины). Соответственно, мне кажется неуместным в привычном ныне порядке скрупулезно подшивать к слову пару дополнительных букв, дублируя аутсайдера аутсайдеркой. В этом отношении понятия такого уровня абстракции нейтральны. Поэтому, когда в дальнейшем речь пойдет исключительно об аутсайдере в мужском роде, это не будет подразумевать никакой эксклюзии.

Я полностью солидарен с социологом Говардом Беккером в том, что социальные науки отнюдь не обладают «монополией на знание о том, что происходит в обществе». Западная литературная традиция, на которую ссылается Беккер, богата персонажами, которые, не ставя перед собой такой цели, подрывают единогласие устоявшихся норм поведения.

Немало таких историй, причем наиболее популярных, заканчиваются трагически: история философа, который научил жителей своего города сомневаться и по решению своих гонителей выпил чашу с ядом, равно как и история основателя религии, который, едва начав находить отклик в народе, был распят под насмешки толпы и властей.

Эти судьбы показывают, сколько стоит на кону.

Тем более примечательно наблюдение, что вереница инакомыслящих и инакодействующих, преступавших границы дозволенного, никогда не прерывалась. В той или иной форме западные культуры даже тщательно записывали слова этих эксцентриков и передавали их из поколения в поколение.

Свидетельство и передача отдельных голосов не уберегли от появления новых ортодоксий – это известный факт. Вместе с тем сохранилось и ожидание, что замешательство, вызванное проявлениями эксцентричности, способно познакомить общество с самим собой и уберечь его от самозабвения, которое зовется гордыней, – от возведения самого себя в абсолют. Современный аутсайдер, как утверждает мое эссе, стоит в этой длинной веренице трудных и нежелательных. Он вызывает недовольство всюду, где заявляется отсутствие альтернатив, а одного впечатления своенравия достаточно, чтобы отказать ему в сопринадлежности.

В нашем случае исходное положение вещей диктует очевидное: свободная форма изложения эссе настигается своим предметом.

Аналогия бросается в глаза.

Чем аутсайдер служит в мире социального, тем эссе выступает в области теории.