Философия как высшее удовольствие - Платон

Прот. Это необходимо бывает таким образом.

Сокр. Так если от обоих ощущений ты отсечешь то, во сколько они больше и во сколько меньше против действительных, – поколику это является, а не существует, – то не найдешь и правильно являющегося и не решишься поэтому также назвать правильною и истинною какую-нибудь часть удовольствия и скорби.

Прот. Конечно нет.

Сокр. Простираясь же далее по этому пути, мы встретим удовольствия и скорби еще более ложные, чем какие являются и есть в животных.

Прот. Какие же это и что разумеешь ты?

Сокр. Кажется, много раз говорено было, что, когда природа всякого животного повреждается от сложений и разложений, от наполнений и оскудений, от увеличений и умалений, тогда обыкновенно возникают скорби, страдания, боли и все, называемое такими именами.

Прот. Да, это многократно говорено было.

Сокр. А как скоро природа его восстановляется, – это восстановление ее в себе самих мы объявляли как удовольствие.

Прот. Правильно.

Сокр. Но что́, если относительно к телу ничего такого в нас не бывает?

Прот. Когда же могло бы быть это, Сократ?

Сокр. Теперешний твой вопрос, Протарх, вовсе не кстати.

Прот. Почему?

Сокр. Потому, что он не мешает мне снова обратиться к тебе с моим вопросом.

Прот. С каким?

Сокр. Ведь если бы этого не могло быть, Протарх, – я скажу, что́ необходимо произошло бы отсюда.

Прот. Когда тело не двигалось бы, говоришь, ни тем, ни другим?

Сокр. Да.

Прот. Это-то уж явно, Сократ, что в таком случае не было бы ни удовольствия, ни скорби какой-нибудь.

Сокр. Прекрасно сказал. А ты мыслишь, думаю, так, что которое-нибудь из этих чувствований всегда необходимо есть в нас, как говорят мудрецы; – потому что всегда все течет туда и сюда^[108].

Прот. Да, говорят, – и, кажется, не худо.

Сокр. Как же иначе, когда и сами-то они не худы? Однако ж я хочу ускользнуть от этого приведенного положения, – поэтому задумываю бежать: беги и ты со мною.

Прот. Говори куда.

Сокр. Пусть это будет так, скажем мы им. А ты отвечай: все ли впечатления, какие получает всегда любое одушевленное, чувствует оно, когда впечатлевается ими? Не утаивается ли от нас самих то, что мы растем, либо иное подобное впечатление, – или, совсем напротив, почти все такое неизвестно нам?

Прот. Кажется, совсем напротив.

Сокр. Так, видно, сказанное сейчас нехорошо нами сказано, – что происходящие от повсюдной текучести перемены производят скорби и удовольствия.

Прот. Что же теперь?

Сокр. Гораздо лучше и неукоризненнее будет сказать так.

Прот. Как?

Сокр. Большие перемены производят в нас скорби и удовольствия, а умеренные и малые вовсе не производят ни тех, ни других.

Прот. Это правильнее, Сократ, чем то.

Сокр. А если это так, то придет снова недавно сказанная жизнь.

Прот. Какая?

Сокр. Та, что́ проходит, сказали мы, без скорбей и радостей.

Прот. Ты говоришь очень верно.

Сокр. Поэтому теперь положим мы три рода жизни: первую – приятную, вторую – скорбную, третью – ни ту ни другую. Или как иначе сказал бы ты об этом?

Прот. Не иначе, а так, – что есть три жизни.

Сокр. Стало быть, не скорбеть не значило бы еще радоваться?

Прот. Как же.

Сокр. Поэтому, слыша, что всего приятнее провести всю жизнь беспечально^[109], что разумеешь ты под этим выражением?

Прот. Мне кажется, «жить приятно» – разумеют жить без скорбей.

Сокр. И так, чтобы воспользоваться прекрасными именами, положи, что из тех трех жизней первая, которая, хочешь, будет золотая, вторая – серебряная, а третья – ни то ни это.

Прот. Полагается.

Сокр. Но ни та ни эта из них может ли быть у нас каким-нибудь образом одна из двух – золотая или серебряная?

Прот. Как же может быть?

Сокр. Стало быть, судя здраво, о жизни средней, называемой приятною или скорбною, нельзя иметь ни правильного мнения, если бы кто мнил, ни слова, если бы кто говорил^[110].

Прот. Как же можно!

Сокр. Однако ж мы знаем, друг мой, что и говорят-таки это, и мнят.

Прот. Даже многие.

Сокр. А думают ли они, что радуются, когда не скорбят?

Прот. По крайней мере – на словах.

Сокр. Стало быть, думают, что тогда чувствуют удовольствие; иначе, вероятно, не говорили бы.

Прот. Должно быть.

Сокр. Видно же, о радости имеют они ложное мнение, если скорбеть и радоваться, по природе, дело различное.

Прот. А ведь эти природы действительно различны.

Сокр. Так положим ли таких чувствований у нас три, как недавно полагали, или только два: скорбь, называемую у людей злом, и прекращение скорбей – приятное, что́ называется добром?

Прот. Как же теперь, Сократ, мы спрашиваем об этом самих себя? Ведь я не понимаю.

Сокр. Ты, Протарх, в самом деле не понимаешь противников этого Филеба.

Прот. Каких разумеешь ты противников?

Сокр. Очень сильных, так называемых знатоков природы, которые утверждают, что удовольствий вовсе нет.

Прот. Как же это?

Сокр. Все то, что Филебовы единомышленники называют удовольствиями, у них называется бегством от скорбей.

Прот. Так ты советуешь верить им, или как, Сократ?

Сокр. Нет; ими надобно пользоваться, как гадателями^[111], отличающимися не искусством, а печальным настроением не неблагородной природы. Они слишком возненавидели силу удовольствия и не находят в нем ничего здравого, так что и самое это его наваждение почитают очарованием, а не удовольствием. Так вот каким образом пользуйся ими; да смотри и вообще на их брюзгливость; потом прими в соображение и то, что удовольствия-то кажутся мне истинными, – чтобы, смотря на силу удовольствия со стороны обоих этих мнений, мы могли произнесть о нем суждение.

Прот. Ты говоришь правильно.

Сокр. Будем же идти за ними, как за союзниками, по следам их брюзгливости. Думаю, они, начав откуда-то сверху, говорят нечто, похожее вот на что: если мы хотим знать природу какого-нибудь рода, например природу твердого, то больше ли поймем это, смотря на самое твердое или на твердое сколько-нибудь? Ты, Протарх, должен отвечать и этим брюзгам, как мне.

Прот. Уж конечно; и говорю им, что надобно смотреть, по величине, на первое.

Сокр. Поэтому, если мы захотим знать и род удовольствия, – какова его природа, то должны смотреть на удовольствия не в какой-нибудь степени, а на высшие и так называемые сильнейшие.

Прот. В этом уступил бы тебе всякий.

Сокр. А передовые, – да они же, как мы часто говорим, и величайшие