Философия как высшее удовольствие - Платон
Феод. Конечно.
Сокр. Пусть же будет у нас речь не об имени, а о деле, которое означается именем.
Феод. Пусть.
Сокр. Но что́ означается именем, то́-то, вероятно, город и постановляет, и все законы, сколько он понимает и может, дает себе, как самые полезные. Или при законодательстве имеет он в виду что́ иное?
Феод. Никак не иное.
Сокр. Однако ж всегда ли он достигает этого или всякий во многом и ошибается?
Феод. Думаю, и ошибается.
Сокр. В том же самом всякий согласится еще более[63] тогда, когда кто спросит обо всем роде, в котором содержится польза. Ведь польза, вероятно, простирается и на время будущее; потому что когда мы законодательствуем, тогда постановляем законы, как имеющие быть полезными во времени последующем; а это время можно правильно назвать будущим.
Феод. Конечно.
Сокр. Давай же спросим Протагора, или иного кого из тех, которые говорят одинаково с ним, и спросим вот как: человек есть мера всех вещей, утверждаете вы, Протагор, – мера белых, тяжелых, легких, не исключая никаких? Потому что, имея в себе знак их и думая, что они таковы, каковы впечатления, он полагает, что они для него истинны и действительны. Не так ли?
Феод. Так.
Сокр. Но имеет ли он в себе признак, скажем, и для будущих, Протагор, – так что какими, думает, будут они, такими и бывают для него думающего? Например, касательно теплоты: когда кто, не знающий врачебного искусства, думает, что он получит горячку, и что эта теплота у него будет, а другой, врач, думает о нем противное; то по мнению ли которого-нибудь скажем, выйдет будущее, или по мнению обоих, так что он для врача будет и не тепел и не в горячке, а для себя – то и другое?
Феод. Это было бы смешно.
Сокр. Но о будущей сладости и остроте вина будет, думаю, уважительно мнение земледельца, а не цитриста.
Феод. Как же.
Сокр. И о будущей ненастроенности и настроенности мнение педотрива не может быть лучше, чем мнение музыканта, в том, что после покажется настроенным самому педотриву.
Феод. Никак не может.
Сокр. И когда кто имеет пировать, не зная поваренного искусства, а между тем приготовляется пир, – суждение его о будущем удовольствии не так важно, как суждение повара. Потому что мы вовсе не препираемся о том, что́ кому теперь приятно, или было уже приятно, а спрашиваем о будущем, – что́ всякому, то есть, кажется, то́ и будет; в этом отношении всякий есть ли превосходный судья сам для себя? Или ты, Протагор, лучше предусмотришь своим мнением, что́ в словах каждого из нас будет для судилища убедительным, чем кто-либо из простых граждан?
Феод. И очень, Сократ; в этом-то сильно он ручался, что превосходит всех.
Сокр. Да, клянусь Зевсом, любезный; иначе никто ведь не беседовал бы с ним, платя ему много денег, если бы собеседников своих он не уверил, что относительно будущего, что́ будет и покажется, ни провещатель и никто иной не может быть лучшим судьей, чем он сам для себя.
Феод. Весьма справедливо.
Сокр. Но не к будущему ли относятся и законодательства, и польза, и не согласится ли всякий, что законодательствующий город часто по необходимости уклоняется от самого полезного?
Феод. И очень.
Сокр. Стало быть, мы основательно скажем против твоего учителя, что необходимо ему признать одного мудрее другого, и что такой есть мера; а мне, не знающему, нет никакой необходимости быть мерою, как недавно произнесенная за него речь принуждала меня, хочешь – не хочешь, ею быть.
Феод. Таким способом, Сократ, положение его, кажется мне, особенно уловляется, хотя оно ловится и на том, что придает вес мнениям других, между тем как открылось, что последние отнюдь не полагают его слов истинными.
Сокр. Такое-то, Феодор, могло бы быть уловлено и иными многими способами, так как не всякое всякого мнение истинно; но что касается присущих каждому впечатлений, от которых происходят ощущения и соответственные ощущениям мнения, то эти труднее[64] обличить в неистинности. Впрочем, может быть, я не то говорю: ведь случится пожалуй, что их и не поймаешь, а те, которые почитают их столь же ясными, как и знания, может быть, говорят дело, и мысль этого Теэтета не далека была от цели, когда он положил, что ощущение и знание – одно и то же. Посему надобно подойти ближе, как велела произнесенная за Протагора речь, и исследовать эту движущуюся сущность, постукивая[65], крепкою ли она отзывается или дребезжащею. Борьба за нее не маловажна, и не между немногими.
Феод. Далеко не маловажна, потому что чрезвычайно распространилась в Ионии, где друзья Гераклита с великим усилием проводят эту мысль.
Сокр. Потому-то более, любезный Феодор, и надобно исследовать ее сначала, как она предлагается ими.
Феод. Без сомнения. Ведь что касается этих гераклитян, Сократ, или, как ты говоришь, омиритян, и даже живших еще раньше, не исключая самых ефесян, которые выдают себя за людей весьма опытных, – то с ними можно разговаривать не иначе, как с бешеными. Они подвижны, точно следуют в этом своим книгам; а чтобы остановиться на слове и, по очереди, то спокойно отвечать на вопрос, то спрашивать, – этого у них или мало, или нисколько не бывает; даже больше, чем нисколько, – у этих людей нет ни на волос покоя. А если ты кого спросишь[66] о чем-нибудь, – они начнут вытаскивать загадочные словечки, будто стрелы из колчана, и стрелять ими; когда же захочешь потребовать отчета в сказанном, – поражен будешь другим, снова переиначенным в значении словом, и никогда ни с кем из них ничего не кончишь. Да не кончают они ничего и между собою, но очень остерегаются, как бы не допустить чего постоянного в слове, или в душах своих, в той мысли, как мне кажется, что чрез это произошла бы остановка, против которой они сильно воюют и, сколько могут, изгоняют ее отовсюду.
Сокр. Может быть, ты видел, Феодор, людей воинственных, а с мирными не встречался, так как они не были твоими друзьями. Я думаю, они так беседуют в школе с учениками, когда желают сделать их подобными себе.
Феод. С какими учениками, почтеннейший? У таких и не бывает один учеником другого; там люди образуются сами собою, когда каждому из них случается прийти в состояние воодушевления; там всякий думает, что