Философия как высшее удовольствие - Платон

Сокр. Ты метко-таки говоришь. А вопрос-то иной ли приняли мы от древних, скрывших его от черни под поэтическою формою, как не тот, что начало всех вещей – реки, Океан и Тифиса, и что ничто не стои́т? Последующие же, как более мудрые, стали уже открыто доказывать это, чтобы и сапожники^[67], слушая, понимали их мудрость и перестали глупо думать, будто одно сущее стоит, а другое движется, но, узнав, что все находится в движении, оказывали им уважение. Чуть было не забыл я, Феодор, что другие опять объявляли противное тому, представляя бытие неподвижное, которому имя – все^[68], – и иное многое, что, вопреки всему этому, утверждали Мелиссы и Пармениды: будто все есть одно и стоит само в себе, так как не имеет места, в котором могло бы двигаться; – что же делать нам со всем этим, друг мой? Ведь, подвинувшись немного вперед, мы незаметно попадаем в средину между двух крайностей, и если как-нибудь не защитимся и не уйдем, то будем наказаны, подобно детям, играющим в палестре в линию^[69], когда, схваченные обоими лагерями, они бывают влекомы в противные стороны. Мне кажется, надобно сперва рассмотреть одних, к которым мы уже приступали, – то есть текущих; и если откроется, что они говорят дело, то будем тянуться сами на их сторону, стараясь убежать от других. А когда покажется, что истиннее мнение тех, которые останавливают целое, – уйдем к ним от этих, у которых и неподвижное приводится в движение^[70]. В случае же увидим, что ни те, ни другие не говорят ничего ладного, – мы будем смешны со своею мыслью, будто, несмотря на свою слабость, нечто утверждаем, отвергнув мужей древнейших и мудрейших. Так смотри, Феодор, выгодно ли нам выходить на такую опасность.

Феод. Нельзя удержаться, Сократ, от рассмотрения, что́ говорят те и другие мужи.

Сокр. Уж когда ты так желаешь, надобно рассмотреть. В вопросе о движении, началом исследования представляется мне то, что́ такое разумеют, полагая, что все движется. Я хочу сказать следующее: один ли вид движения понимают они, или, как мне кажется, два? Пусть, однако, не мне только кажется это, но принимай участие и ты, чтобы нам сообща терпеть, если бы действительно пришлось. Скажи мне: называешь ли ты движением то, когда предмет переходит из места в место либо вращается в том же месте?

Феод. Называю.

Сокр. Так пусть будет это один вид. Но когда, находясь в том же месте, стареет он, делается либо черным из белого, либо жестким из мягкого, или изменяется иным образом, – не сто́ит ли назвать это другим видом движения?

Феод. Мне кажется.

Сокр. Да и необходимо. Так я полагаю два вида движения: изменение и перехождение.

Феод. И правильно полагаешь.

Сокр. Разделив это таким образом, будем мы теперь разговаривать с теми, которые утверждают, что все движется, и спросим: обоими ли видами, полагаете вы, все движется, – стремлением и изменением, или иное обоими, а иное которым-нибудь одним?

Феод. Но, клянусь Зевсом, я не могу отвечать на это. Думаю, что сказали бы: обоими.

Сокр. А ведь если бы не сказали, друг мой, то все представилось бы им и движущимся, и стоящим; и не более правильно было бы утверждать, что все движется, чем то, что все стоит.

Феод. Весьма справедливо.

Сокр. Но так как все должно двигаться, и недвижимости нет ни в чем, то все движется всегда всяким движением.

Феод. Необходимо.

Сокр. Рассматривай у них еще вот что: происхождение теплоты, или белизны, или чего бы то ни было, не так ли как-то, говорили мы, объясняют они, что каждое из этих свойств стремится вместе с чувством между действующим и страдающим, и страдающее бывает чувствуемым, но не чувством, а действующее – качественным, но не качеством? Может быть, качество представляется тебе именем необыкновенным, и ты не понимаешь его в общем значении: так слушай в частях. Действующее не бывает ведь ни теплотой, ни белизной, но бывает теплым и белым; и прочее таким образом. Ты, вероятно, помнишь: мы в прежних рассуждениях говорили так, что одно, само по себе, не есть ни действующее, ни страдающее, и что только из взаимного сближения обоих этих состояний происходят чувства и вещи чувствопостигаемые, становясь, с одной стороны, такими или такими, с другой – чувствуемыми.

Феод. Помню; как не помнить!

Сокр. Пускай же прочее мы оставим, – иначе, или так говорят они, и, удерживая лишь то, о чем идет у нас речь, спросим: движется и течет, как вы полагаете, все, – не так ли?

Феод. Да.

Сокр. И обоими, какие различили мы, движениями, – стремлением и изменением?

Феод. Как же иначе? – если движение-то будет полное.

Сокр. А когда бы оно состояло только в стремлении, изменения же не имело, мы могли бы, вероятно, сказать, что стремящееся течет таким-то. Или как скажем?

Феод. Так.

Сокр. Но, поколику и это не стоит, – то есть, текущее течет не белым, а изменяется, так что происходит течение и этого самого – белизны, и превращение ее в иной цвет, чтобы не улавливалась она пребывающею в этом состоянии, – возможно ли назвать какой-нибудь цвет так, чтобы название его было правильно?

Феод. Как же это возможно, Сократ? Ведь что́ бы ни было в этом роде, – поколику текущее, оно всегда ускользает, как скоро произносится.

Сокр. А что скажем мы о каком-нибудь чувстве, например о чувствах зрения или слуха? пребывают ли они в том же состоянии зрения или слуха?

Феод. Конечно, не должны, как скоро все движется.

Сокр. Стало быть, не больше следует называть что-нибудь зрением, чем не зрением, и не больше иное чувство – чувством, чем не чувством, если все-то непременно движется.

Феод. Конечно нет.

Сокр. И однако ж чувство-то есть знание, как сказали мы, – я и Теэтет.

Феод. Было сказано.

Сокр. Стало быть, вопрошающему, что́ такое знание, мы скажем в ответ, что оно – не больше знание, чем незнание.

Феод. Выходит.

Сокр. Прекрасно же пришлось нам поправить свой ответ, по поводу нашего старания доказать, что все движется, и с тою целью, чтобы он показался верным! Оказалось, как видно, что, как скоро все движется, и всякий ответ, о чем бы кто ни отвечал, равно правилен, поколику полагает, что это и так и не так –