Философия как высшее удовольствие - Платон

Феод. Правильно замечаешь.

Сокр. Кроме того только, Феодор, что сказал так и не так. Ведь и этого так говорить не следует: потому что так уже не движется, – равно и не так, которое тоже не есть движение. Впрочем, людям, высказывающим эту мысль, можно ли даже и употребить какое слово, если для выражения своего положения у них нет наименований, кроме одного: никаким образом? Так-то им больше пристало бы то, что называется беспредельным.

Феод. Им, в самом деле, очень прилично это наречие.

Сокр. Итак, от твоего друга, Феодор, мы отделились, и еще не уступаем ему, что всякий человек есть мера всех вещей, если кто не мудр. Не согласимся мы и в том, будто, по методе всеобщего движения, знание есть чувство, если только этот Теэтет не понимает дела как иначе.

Феод. Ты превосходно сказал, Сократ. Когда это решено, то и я, по условию, должен отделиться от тебя со своими ответами; так как речь о Протагоре доведена до конца.

Теэт. Не прежде, однако ж, Феодор, пока Сократ и ты не рассмотрите, как недавно предположили, мнения тех, которые утверждают со своей стороны, что все стоит.

Феод. Молод ты, Теэтет, чтобы учить старших поступать несправедливо, нарушая условия! Приготовляйся-ка в остальном сам отвечать Сократу.

Теэт. Пожалуй, если хотите. Но я с бо́льшим удовольствием слушал бы о том, о чем говорю.

Феод. Что́ вызывать всадников на поприще – то́ вызывать Сократа на слово: спрашивай же, и услышишь.

Сокр. Но в том-то, Феодор, что́ приказывает Теэтет, я, кажется, не послушаюсь его.

Феод. Почему же не послушаться?

Сокр. Ведь, стыдясь слишком жестко вести исследование против Мелисса и других, которые говорят, что все есть стоячее одно, я меньше стыжусь всех их, чем одного Парменида. Парменид представляется мне, говоря словами Омира^[71], человеком и возбуждающим к себе благоговение, и вместе страшным. Я обращался с этим мужем, когда был еще очень молод, а он очень стар, и мне тогда представлялась в нем чрезвычайная глубина созерцания. Так я боюсь, что мы не поймем даже и его слов, а еще больше – отстанем от того, что́ мыслил он, когда говорил. Самое же великое, к чему направлено рассуждение, есть дело знания, что́ такое оно: ка́к бы вопрос о нем от вторгающихся насильственно речей не остался неразрешенным, если поддаваться им. Притом и поднятый теперь нами, чрезвычайно широкий предмет, если исследовать его мимоходом, может потерпеть вред; а когда исследование будет достаточно длинно, – затемнится вопрос о знании. Между тем не должно быть ни того, ни другого. Мы обязаны постараться повивальным своим искусством освободить Теэтета от того, чем он бременеет относительно знания.

Феод. Да, если кажется, надобно сделать так.

Сокр. Так относительно сказанного рассмотри, Теэтет, еще следующее. Ты отвечал, что чувство есть знание, – не так ли?

Теэт. Да.

Сокр. Но если бы кто спросил^[72] тебя так: чем видит человек белое и черное, чем слышит высокое и низкое? Ты сказал бы, думаю: глазами и ушами.

Теэт. Сказал бы.

Сокр. Свободно употреблять имена и глаголы, не рассматривая их с точностью, часто бывает, конечно, не неблагородно, и в противном этому больше рабства; однако ж и последнее иногда необходимо. Вот и теперь приходится укорить данный тобою ответ, как неправильный. Смотри, который ответ правильнее: глаза – то ли, чем видим, или то, чрез что видим? уши – то ли, чем слышим, или то, чрез что слышим?

Теэт. Чрез что чувствуем каждый предмет, – это мне больше кажется, Сократ, нежели то, чем.

Сокр. Странно в самом деле было бы, дитя, если бы у нас было много каких-нибудь чувств, как у деревянных коней, и если бы все они не сходились в некоторую одну идею, в душу ли то, или как ни пришлось бы назвать ее, – которою мы все чувствопостигаемое чувствуем посредством их, как бы посредством орудий.

Теэт. Да, это представление мне более кажется, чем то.

Сокр. Но ради чего довожу я его до точности? Действительно ли чем-нибудь в нас самих одним и тем же постигаем мы: чрез глаза – белое и черное, а чрез другие чувства – опять что-нибудь, и ты, – на вопрос, – все это отнесешь к телу? Впрочем, может быть, лучше будет высказать это тебе самому – посредством ответов, чем за тебя вдаваться в соображения мне. Скажи же: то, чрез что чувствуешь теплое, жесткое, легкое, сладкое, – все это порознь, – к телу ли относишь ты или к чему иному?

Теэт. Ни к чему иному.

Сокр. А захочешь ли согласиться, что чувствуемое тобою посредством одной силы не может быть чувствуемо посредством другой? например, чувствуемое чрез слух – чрез зрение, а чувствуемое чрез зрение – чрез слух?

Теэт. Как не захотеть.

Сокр. Если, стало быть, ты мыслишь что-либо относительно обоих, то мыслишь уже не чрез особое орудие, равно как не чрез особое опять и чувствуешь что-либо относительно обоих.

Теэт. Конечно нет.

Сокр. Так, относительно голоса и цвета, не мыслишь ли ты сперва об обоих то самое, что это – оба?

Теэт. Мыслю.

Сокр. И то, что то́ и другое из них есть особое в рассуждении того и другого, а в рассуждении себя тожественное?

Теэт. Как же.

Сокр. И что оба – два, а которое-либо – одно?

Теэт. И это.

Сокр. Не в состоянии ли ты равным образом исследовать, сходны они между собою или не сходны?

Теэт. Может быть.

Сокр. Но чрез что́ все это мыслишь ты о них? Ведь общего им нельзя схватить ни слухом, ни зрением. Да и вот еще доказательство того, о чем говорим: если бы можно было рассмотреть два предмета, солоны ли оба они или нет, ты, знаю, скажешь, чем будешь рассматривать, и откроется, что это не есть ни зрение, ни слух, а что-то иное.

Теэт. Как не иное? это-то способность языка.

Сокр. Хорошо; а способность чего́ открывает тебе в этом и во всем общее, чем ты называешь бытие и небытие, и про что теперь же мы спрашивали относительно тех предметов? Всему этому какие припишешь ты орудия, посредством которых чувствует что бы то ни было наше чувствующее?

Теэт. Ты разумеешь бытие и небытие, подобие и неподобие, то же и особое, – также одно и иное относительно их число; явно, что спрашиваешь также о чете и нечете, и о прочем, что за этим следует, – чрез какое, то есть, орудие тела