Второй шанс для Лекаря. Том 8 - Алексей Аржанов

Тогда поднялся стряпчий.

— Доверители мои просят дозволения кончить дело миром, — сказал он. — Половина наследства — и разойдёмся.

Львов повернулся ко мне. Мировую я отсоветовал ему ещё зимой, в том самом письме, и накануне напомнил. Теперь я смотрел на судью, и решать Львову было самому.

— Мировой не будет, — сказал Львов громко, на всю залу.

Совещался судья с заседателями недолго.

— Суд, выслушав свидетелей и рассмотрев бумаги, находит, что духовная покойного писана им в здравом уме, — объявил он. — Прошение господ Кудрявцевых отклонить. Решение изготовить и объявить в положенный срок. О показании лекаря Зотова, данном прежде под присягой, рассудить особо.

— Подадим апелляцию в Палату! — вскочил стряпчий. — А понадобится — и в Сенат!

— Ваше право, сударь, — сказал судья и отложил перо.

Проходя мимо нашей скамьи, старший Кудрявцев на миг задержался.

— В Палате, господин лекарь, лекарей не слушают, — процедил он.

— Зато там читают, — ответил я. — Журнал управы прочтут и в Палате, и в Сенате.

Зотов сидел, уронив руки на колени, и квартальный придерживал его за плечо. Что будет ему за ложную присягу, мне решать не придётся.

Выиграли мы честно, как я и писал зимой Львову. Ни одного купленного свидетеля у нас в зале не было.

* * *

На крыльце Варенька уткнулась мне в плечо и не могла вымолвить ни слова.

— Ты обещал объяснить при встрече, почему дело выигрышное, — выговорила она наконец сквозь слёзы. — Вот и объяснил. Перед самим судом.

Павел хлопал нас обоих по спинам и твердил, что теперь и Бонапарту будет что рассказать. Львов стоял рядом, держал меня за руку и всё собирался с духом.

— Мировую я не подписал, Михайло Алексеевич, — сказал он тихо. — Хоть и хотелось, признаюсь. Половина всё ж таки.

— Знаю. Видел, как вы на меня смотрели.

— А вы и не шевельнулись.

— Решать было вам.

— А Зотов? — спросила Варенька, утирая глаза. — Что ему теперь будет?

— За ложную присягу спросят строго, — сказал я. — Может, и простят, раз сам признался и болен был. А расписки его у Кудрявцевых, и теперь их предъявят ко взысканию.

— Долги его я бы выкупил, — вздохнул Львов. — Он ведь за дядю нашего правду сказал.

— Не сейчас, — остановил я его. — Покуда есть Палата и Сенат, всякий ваш рубль Зотову назовут платой за слова. Подождите, пока дело кончится совсем.

Беккер, проходя мимо, приподнял шляпу.

— Напишите Виллие, господин Салтыков, — сказал он. — Коротко, как он любит. Что в Москве тоже умеют не пускать кровь.

Отец шёл рядом со мной молча до самой кареты. У подножки он остановился и долго глядел на Воскресенские ворота, на голубей над ними.

— Вареньку отстоял, — сказал он наконец. — Писал я тебе, что говорить о том не станем. Ну так один раз скажу. Благословляю, Михайло.

Сказал и полез в карету, не дожидаясь ответа. Я так и остался стоять у подножки, и Павлу пришлось подтолкнуть меня в спину.

Домой мы ехали через Каменный мост, и Павел всю дорогу выспрашивал у меня и у Львова, как Ерёмин краснел над книгой. Свернув в наш переулок, кучер придержал лошадей.

У нашего крыльца стояла запылённая карета с бутурлинским гербом на дверце, тем самым, что я столько раз видел на сургуче Настиных писем.

Бутурлины в Москву не собирались. Во всяком случае, мне о том никто не писал.

Тогда что здесь делает их карета?

Из кареты я выскочил первым, не дожидаясь, пока кучер откинет подножку, и отец у меня за спиной спросил, что это ещё за гости.

На крыльце поднялся со ступеньки седой старик в потёртом мундирном сюртуке и вытянулся так, что у него хрустнули колени. Егорыча, отставного унтера барона Бутурлина, я узнал бы в любой толпе по одной этой выправке.

— Здравия желаю, барин!

— Егорыч! — Ладони у меня разом похолодели. — Что стряслось? Барон?

— Все живы-здоровы. — Егорыч и бровью не повёл. — Барыню с барышней привёз, по тётушкиному делу.

— По какому делу?

— А это вы у барыни спросите. Я человек военный, в бабьи дела не мешаюсь.

Барыней и барышней Егорыч величал Дарью Гавриловну и Настю. Моя невеста была здесь, в доме моего отца. Я так и застыл на нижней ступеньке, и Павлу второй раз за день пришлось подтолкнуть меня в спину.

В гостиной пахло самоваром и вишнёвым вареньем. Мать сидела на диване рядом с Настиной матерью и держала её руку в своих ладонях, глаза у обеих были мокрые, а на столике между чашками лежали мои письма с войны. Насти в гостиной не было.

— Ну что, Алексей Петрович? — Мать привстала навстречу отцу.

— Отстояли.

Мать перекрестилась на образа, и баронесса следом за ней. Потом Бутурлина поднялась и пошла к отцу, протягивая ему обе руки.

— Простите нас, ради Бога. Явились к вам как снег на голову, Наталья Михайловна нас и так полдня чаем отпаивает.

— Рад, Дарья Гавриловна. — Отец поклонился ей коротко и низко, как кланялся когда-то у барона в Петербурге. — А Пётр Кузьмич где же?

— В Петербурге остался. С мальчиками. От них ведь не отойдёшь. — Баронесса вздохнула. — Да и к тётушкам моим он, признаться, ездить не охотник.

Я приложился к руке баронессы и спросил то, что вертелось у меня на языке с самого крыльца.

— Каких тётушек?

— Батюшкиных сестёр, Евпраксии Ильиничны и Олимпиады Ильиничны. Они меня сиротой вырастили, здесь, под Москвой, и за Петра Кузьмича они же меня отдавали. Я им про всякого Настиного жениха пишу.

Про это я знал. Весной она писала им про камер-юнкера Ладомирского, а потом второй раз, когда его сватовство расстроилось.

— А про вас написать не успела, — продолжала баронесса. — Ждала, пока придёт ответ от Алексея Петровича. А вместо ответа получила вот это.

Она достала из-за корсажа сложенный листок и, отставив его подальше от глаз, прочла мне вслух.

«Любезная наша Дарья. От чужих людей слышим, что Настасью опять сватают, и за лекаря, а ты молчишь. Вези её к нам в Спасское и жениха покажи. Он, сказывают, к Казанской в Москве будет. Тётки твои Евпраксия и Олимпиада».

— От чужих людей, — медленно повторил отец и повернулся к матери.

Мать моя залилась краской до самого чепца.

— Я одной Анфисе Карповне и сказала. На Троицу. По секрету.

— Матушка, — простонал Павел, — так вся Москва и есть одна Анфиса Карповна!

Засмеялись все, даже Варенька. Отец сердиться на мать не стал, только у него дрогнул уголок рта, и мне