Второй шанс для Лекаря. Том 8 - Алексей Аржанов

— Муж велел вам кланяться, Алексей Петрович, — сказала баронесса, складывая листок. — И передать, что ждёт вашего письма. Покуда оно не придёт, сговора не будет, хоть бы его все московские тётушки о том просили.

— Сыну я отписал, — буркнул отец.

— Сыну, — кивнула она. — А Петру Кузьмичу?

Отец помолчал, глядя в окно.

— Нынче отпишу.

— Михайле вы две строки написали, батюшка, — тут же вставил Павел. — Одну про Вареньку. Теперь её отстояли, так обе пишите про него.

— Говорить о том не станем, — отрезал отец теми же словами, какими кончалось его письмо ко мне, и Павел с Варенькой прыснули, а за ними, не зная отчего, засмеялась и баронесса.

Тётушки, которым баронесса ещё днём послала верхового, ждали нас завтра к обеду в своей подмосковной, как здесь называют имения под самой Москвой. Имение это, Спасское, стояло в двадцати верстах по Калужской дороге. Отказываться я не собирался. Настина мать была обязана этим старухам всем, что имела, а Насте предстояло оставаться с ними роднёй до конца их дней. Значит, мне предстояли смотрины, только смотреть на этот раз станут жениха, и выдержать их надо было хорошо.

— А где же Анастасия Петровна? — спросил я.

— В саду, с Аннушкой. Яблони глядит. — Мать улыбнулась и, когда я проходил мимо, поймала меня за рукав. — Хороша, Мишенька. Хоть кости, хоть что рисует, а хороша.

Отец поднял брови, и я знал отчего. Яблони в нашем саду он сажал сам, своими руками, и даже внукам не позволял к ним подходить.

В сад я вышел первым, и на этот раз подталкивать меня не пришлось.

Настя стояла под старой яблоней в дорожном платье с пыльным подолом и держала за руку Аннушку, дочку Павла. Солнце стояло ещё высоко над соседскими крышами, и свет сквозь листву лежал у неё на плече. Увидев меня, она отпустила Аннушкину руку и шагнула навстречу, а у меня перехватило горло.

— Два аршина шесть вершков, — сказала она вместо приветствия.

С этих слов начиналось моё письмо из Тильзита. Рост Бонапарта я тогда сверил с его главным хирургом.

— И табак просыпает на жилет, — ответил я. — Здравствуйте, Настасья Петровна.

— Здравствуйте. — Она остановилась в двух шагах и стиснула пальцы. — Выиграли?

— Вчистую.

Настя выдохнула так, что у неё опустились плечи, и только тогда улыбнулась.

— Слава Богу. Сестру вашу я ещё и в глаза не видела. Всю дорогу за неё молилась.

— Его Бонапарт за ухо драл! — объявила Аннушка, дёргая Настю за юбку. — А он не плакал! Мне папенька сказывал.

— Знаю, — серьёзно кивнула ей Настя и снова подняла глаза на меня. — Про ухо вы мне не написали, Михайло Алексеевич. Зато написал Серёжа папеньке. Письмо его пришло накануне нашего отъезда вместе с вашим. Покажите.

Спорить я не стал и наклонил голову. Настя взяла меня за ухо осторожно, двумя пальцами, повернула к свету и смотрела долго, с тем же лицом, с каким когда-то разглядывала кости на моём столе, прежде чем их рисовать.

— Цело, — выговорила она наконец, и голос у неё дрогнул. — Совсем цело.

— Он до него не дотянулся, Настасья Петровна. Я вовремя поклонился.

— Я ваше письмо два раза перечла. — Пальцев она не отняла. — Почерк у вас там прыгал. А словами вы ни разу не написали, что вам было страшно.

— Мне было страшно.

— Вот это и надо было писать, — тихо сказала Настя.

Я достал из-за обшлага её план, сложенный вчетверо и протёртый на сгибах до белизны. Настя развернула лист, увидела, во что он превратился, и покачала головой.

— Вы его износили.

— Он со мной от Петербурга до Тильзита ездил. И оттуда до Москвы.

За спиной у меня скрипнула садовая калитка. Отец стоял на дорожке, заложив руки за спину, и смотрел на Настю не мигая, и я не знал, чего от него ждать.

— Выросла, — только и сказал он.

— Здравствуйте, Алексей Петрович. — Настя присела, не выпуская плана. — Дозвольте вас спросить об одном деле. Вы ведь яблони сами сажаете?

— Сам.

— У нас в Санкт-Петербурге в саду есть одна. В доме, который Михаил Алексеевич приобрёл. — Она подошла к отцу и показала ему на плане кружок с надписью «яблоня». — Старая, ствол дуплистый, и половина ветвей сохнет. Папенькин садовник велит рубить, а мне жалко.

Отец взял план и долго хмурился над кружком, и по его лицу я видел, что рубить он бы не стал.

— Сколько ей лет?

— Вдова Гофман, у которой дом купили, говорила, что при покойном муже сажали. Лет тридцать.

— Яблоне тридцать лет не век. — Отец вернул ей план. — Сухое срезать до живого. Дупло вычистить, замазать глиной с коровяком. А весной на молодые побеги привить черенок.

— Какой?

Свои яблони отец обвёл глазами, все до одной, и только потом ответил.

— Мой. Нарежу по осени, как лист опадёт. Привезу на свадьбу.

— Дедушка, а мне? — пискнула Аннушка.

— А тебе, коза, яблок. После Спаса.

Мать ещё в первый же день, за обедом, обещала, что черенков отец даст именно мне, хотя своих яблонь он никому не даёт, даже Андрею. Угадала она во всём, кроме одного. Черенки отец пообещал Насте.

* * *

Выехали мы наутро вчетвером, с баронессой, Настей и Павлом, а Егорыч сел на козлы рядом с бутурлинским кучером. Мать с вечера велела напечь пирогов с вязигой, и от корзины под сиденьем пахло на всю карету. Ящик с инструментом я взял по привычке, заведённой ещё под Пултуском. Лежали в нём иглы, шёлк, корпия и оловянный шприц, которым я на войне промывал раны.

За Калужской заставой потянулись покосы, и над дорогой висела сухая июльская пыль, от которой у меня першило в горле.

Это была Старая Калужская дорога. Через пять лет по ней уйдёт из сгоревшей Москвы армия Бонапарта, того самого, что почти месяц назад тянулся к моему уху и звал в Париж. Москва в тот год выгорит больше чем на две трети, и наш дом в Замоскворечье с садом, скорее всего, тоже. Отцу я не мог об этом и намекнуть.

Не могу лгать себе. Думал каждый день, как бы спасти семью, как защитить дом. Но пока что я не в силах повернуть историю так, чтобы мы сохранили Москву.

Но я к этому иду. И идти не перестану.

Черенок же, который отец обещал привезти на свадьбу, ежели приживётся в Настином саду, переживёт, как я теперь понимал, и отцовский дом, и весь его сад.

Баронесса всю дорогу складывала платок вчетверо, потом ещё раз, и