Второй шанс для Лекаря. Том 8 - Алексей Аржанов

— На старшую, Евпраксию Ильиничну, не кричите. Она третий год худо слышит, и ей всё кажется, что на неё кричат. Обижается.

— А младшая?

— А младшая, Олимпиада Ильинична, видит всё. Про вас она через четверть часа будет знать больше вашего.

— Чем её лечат? — спросил я.

— Немец к ним ездит из Москвы, раз в месяц.

— Папенька тётушек боится больше Бонапарта, — сообщила Настя, глядя в окно. — А маменька больше папеньки.

— Настя!

— А что? Вы и сейчас платок мнёте.

Глухота, которую немец третий год лечит и не вылечил, занимала меня теперь куда больше собственных смотрин.

* * *

Спасское я увидел с последнего пригорка. Старый деревянный дом с мезонином стоял над прудом, колонны у него кто-то давно выкрасил под камень, и вокруг шумели липы. Встречать нас высыпала вся дворня, и седой лакей в ливрее екатерининского покроя доложил, что барышни ждут в зале.

Барышнями дворня звала своих хозяек, и барышням этим, как шепнула мне на крыльце Настя, было семьдесят восемь и семьдесят два года.

Старшая сидела в кресле у окна, большая и грузная, в чепце старинного фасона, и голову держала чуть набок, левым ухом вперёд. Пока мы шли к ней через зал, она дважды полезла в правое ухо серебряной ушной ложечкой. Рядом стояла младшая, сухонькая, с лорнетом на цепочке, и смотрела на меня так, что я невольно проверил, все ли у меня пуговицы застёгнуты.

Старухи понравились мне сразу, обе.

— Это он? — громко спросила старшая, глядя на меня снизу вверх.

— Он, Праша, — отозвалась младшая. — Не кричи, он не глухой.

Обедали в той же зале, под портретом их покойного батюшки. Свою ботвинью младшая отставила после первой ложки, чтобы заняться мною всерьёз, а старшая переспрашивала каждое её слово.

— Жалованье какое?

— Казённое от больницы, сударыня, — ответил я, — да частные больные. На жизнь хватает, на роскошь нет.

— Дом свой?

— Свой. На Кирочной, у самой Литейной. Половину заплатил, половину отдам к Рождеству.

— Что? — Евпраксия Ильинична поднесла ладонь к уху. — Долги, говорит, Липа?

— Дом, Праша! — крикнула младшая. — Дом у него свой! А долгов он не прячет, это уж я тебе сама скажу.

Она что-то отметила про себя и перевела лорнет на Настю, а потом снова на меня.

— А правда, что вас Бонапарт за ухо драл?

Боже мой… Когда же мне перестанут задавать этот вопрос? Кто-то один подслушал, и теперь чуть ли не вся империя об этом знает.

— Хотел, сударыня. Я поклонился, и он промахнулся.

— Кто кого драл? — переспросила старшая.

— Бонапарт его, Праша! Да не додрал!

— Бонапарт? — Старшая всплеснула руками и уставилась на моё ухо. — Француз, стало быть, хватал? Батюшки-светы…

— А правда, — перебила сестру младшая, — что Салтыковы с сумасшедшим судятся?

— Судились, сударыня. Вчера выиграли. Сумасшедших в том деле не нашлось.

— Анфиса Карповна сказывала иное.

— Анфиса Карповна в суде не была.

Тётушка хмыкнула, и по лицу её было видно, что ответ мой ей понравился. Потом она опустила лорнет на колени, и за столом стало тихо.

— А правда ли, — спросила она медленно, — что Настасья мертвецов рисует? Нам про то из журнала читали.

Баронесса побелела и стиснула в кулаке салфетку. Настя выпрямилась на стуле, и я увидел, как у неё сошлись брови.

— Неправда, сударыня, — сказал я. — Анастасия Петровна рисует то, что у живых под кожей, кости да жилы. Рисует так, что по её листам можно учиться. Таблицы её государыня Мария Фёдоровна смотрела в лорнет, вот как вы давеча смотрели на меня, и велела отдать их в Смольный, девицам в образец.

— Государыня? — переспросила младшая.

— Государыня.

— Дарья! — Олимпиада Ильинична повернулась к племяннице. — А ты нам про то ни строчки!

— Тётушка, я… — Баронесса опустила глаза. — Я боялась.

— Чего? — громко спросила старшая.

— Тебя, Праша, — вздохнула младшая. — Тебя все боятся.

Настя под столом нашла мою руку и сжала её так, что у меня занемели пальцы.

После обеда младшая сама подвела меня к сестре.

— Ну, коли вы такой лекарь, поглядите её. Третий год не слышит. Немец наш капает ей капли, пиявки ставит, а толку никакого.

Ложечку эту я приметил ещё до обеда. Раз она и при гостях лезет в ухо ложечкой, привычка давняя, и ухо у неё чем-то заложено, скорее всего, её же серой. Я попросил свечу и спросил Настю, нет ли при ней зеркальца.

У Насти оно нашлось, маленькое, в серебряной оправе. Она сама встала у кресла старшей, повертела его и поймала огонь свечи прямо в ухо. Свет лёг куда надо, и в ухе оказалось ровно то, чего я ждал. Слуховой проход закрывала тёмная пробка, плотная, вроде воска. В левом ухе было то же, только поменьше.

— В ушах у вас сера, сударыня, — сказал я громко и раздельно, глядя ей в лицо, чтобы она видела мои губы. — За три года её скопилось столько, что она закрыла звуку дорогу. Вымою, тогда и погляжу, что за ней. А ложечка ваша заколачивает её глубже.

— Ложечка? — Евпраксия Ильинична прижала её к груди. — Мне её покойная матушка подарила!

— Матушку вашу я не виню. А ложечку спрячьте.

— Что ж теперь, резать станете?

— Резать ничего не надо. Утром и на ночь закапывать масло, тёплое, по три капли в каждое ухо, два дня кряду. Сера размякнет. А в субботу я её вымою.

— Масло… — Старшая недоверчиво пожевала губами. — Какое ж вам масло? Немец мне масла не прописывал.

— Деревянное, Праша, — подсказала младшая. — Из лампадки. У тебя их в спальне три.

— Лампадное? — Старшая перекрестилась и вдруг смягчилась. — Ну, коли лампадное…

— Поглядим в субботу, господин лекарь, — подытожила младшая и сложила лорнет. — Поглядим.

До субботы оставалось два дня, и все эти два дня в Спасском смотреть станут на меня.

* * *

В пятницу после завтрака младшая отправила нас глядеть покос, потому что косари у неё, по её словам, были лучшие на всей Калужской дороге. Ящик свой я по привычке прихватил и на луг.

За прудом косари шли уступом, друг за другом, и я залюбовался, как косы у них ходят ровно, в один мах, оставляя за собой длинные валки. День был постный, и у костра доходила в чугуне каша на конопляном масле.

Мой брат не утерпел. Павел встал у края луга и принялся командовать рядами, как, бывало, на плацу, а мужики слушали его, ухмылялись в бороды и косили по-своему.

Беда случилась у меня на глазах. В третьем ряду шёл Федька, парень лет семнадцати, а за ним его дед. Старик оступился на кочке, коса его