Металл - Гизум Герко
— Причал девять-Г, это куда? — Я успел, пока штамп не ушел на покой.
— Грузовые уровни. — Штамп так и висел у нее в руке. — Лифт Д, вниз до четвертого, потом смотри указатели. Указателям не верь.
— А чему верить?
— Запаху. — Взгляд ее уже ушел за мое плечо. — Ж-113!
Совет был профессиональный, и я его оценил чуть позже, а пока я шел к лифту Д и изучал схему узла на планшете. Схема рисовала Крестовину красивой: шесть лучей причалов, три жилых кольца, грузовые уровни аккуратной стопкой. Мири наложила поверх схемы свои поправки, и красота кончилась: два перехода на схеме существовали только в проекте, лифт Б стоял на ремонте с прошлого года, а сектор девять последний раз совпадал с собственным чертежом до модернизации, то есть во времена, когда я еще не родился.
— Схема врет не со зла. — У Мири для схемы нашлось смягчающее обстоятельство. — Она врет по регламенту: обновление раз в пять лет. Узел меняется быстрее. Считай, что тебе выдали карту другого, очень похожего узла.
Лифт Д оказался грузовым, что на Крестовине означало: люди едут по остаточному принципу. Внутрь въехал погрузчик с контейнером, за ним втиснулись двое такелажников, потом я с ящиком, и уже сверху, на правах мелкой фракции, досыпались трое попутчиков. Погрузчик всю дорогу вздыхал гидравликой, тяжело и содержательно, как бухгалтер над чужой сметой. На четвертом грузовом лифт открылся, и узел показал мне свое настоящее лицо.
Пассажирский терминал наверху был витриной. Здесь начинался склад. Потолки в четыре человеческих роста, ленты конвейеров, штабеля контейнеров с маркировками восьми реестров, вилочные погрузчики, ругань на трех языках и одном универсальном, поверх которой с верхнего яруса шла свистовая трель диспетчерской, разгонявшая зазевавшихся вернее всякой ругани, свет ламп, из которых каждая третья моргала в собственном ритме, и надо всем этим, ровным слоем, гул. Гул стоял такой плотный, что в нем можно было вешать полки: компрессоры, транспортеры, чья-то болгарка, чей-то недовольный редуктор. Я поймал себя на том, что улыбаюсь. Четыре года меня учили, что космос, это расчет и дисциплина. А он, оказывается, все это время был вот таким: громким, ржавым по углам и живым.
— Ты улыбаешься. — Мири поставила диагноз. — Фиксирую в журнале: первый грузовой уровень в жизни, реакция положительная. Странная у тебя система ценностей, лейтенант. Белые палубы, где чисто, тебе не дали, и ты расстроился. Здесь грязно, и ты счастлив.
— Здесь понятно. — Мимо, честно надрываясь, полз транспортер. — Тут все, что гудит, гудит по делу.
Указатели, как и было обещано, врали. Стрелка «причалы 7–12» уперлась в глухую переборку со следами демонтажа: переход зашили, а стрелку пожалели. Я пошел на запах, в точном соответствии с инструкцией из окошка: там, где причалы, пахнет холодом, металлом и чуть-чуть космосом, этот запах ни с чем не путается. Запах не подвел. Через двадцать минут, два конвейера и один спор с погрузчиком за право прохода я вышел на причальную галерею сектора девять.
— Время. — Я перехватил ящик в другую руку.
— Девять двенадцать. У тебя сорок восемь минут. Причал Г, четвертый по галерее. Роджер?
— Что?
— Иди спокойнее. Ты доехал. Опоздание отменяется, и я хочу, чтобы ты посмотрел на борт до того, как борт посмотрит на тебя. Первое впечатление, это данные, которые нельзя получить повторно.
Она была права, как обычно, и, как обычно, по-своему: за этой репликой пряталась забота, упакованная в методичку. Я пошел спокойнее.
Причал девять-А занимал буксир, ободранный до честного металла. На девять-Б грузился рефрижератор, из его люков тек морозный пар и ругань про сорванную пломбу. Девять-В стоял пустой, как выбитый зуб. А на девять-Г стоял «Пеликан».
Я увидел его сначала целиком, издали, и остановился, потому что Мири была права: такое дважды не показывают.
Каботажник шестой серии. Их построили когда-то столько, что серию знали в лицо даже дети: тупой рабочий нос, широкое брюхо трюма, посаженное низко, четыре посадочных лапы, движки навылет по корме. На чертеже шестая серия выглядит как утюг, к которому пририсовали добрые намерения. В жизни, если серия ухожена, она выглядит как утюг, который много работает. «Пеликан» был ухожен. Это я увидел раньше, чем прочитал имя: по швам. Заплаты на обшивке стояли разномастные, штук сорок только с моего ракурса, но каждая была подогнана, прокатана по кромке и посажена на грунт, ни одной наспех. Так латают, когда любят. Или когда не могут позволить себе латать дважды, что в конечном счете одна и та же школа.
— Ну. — Вышло почему-то шепотом. — Здравствуй, птица.
Имя было выведено на скуле носа, по трафарету, без затей: «ПЕЛИКАН», и ниже регистровый номер. Кто-то когда-то попытался пририсовать к надписи клюв, краска выцвела, но контур остался. Пеликан, если верить старым книжкам, птица, которая носит груз в собственной морде. Не знаю, кто называл серию, но человек он был с пониманием: полет этой птице разрешили в порядке исключения, а вот работу, работу ей выдали по полной норме.
Борт гудел. Дежурный контур, вентиляция, что-то из энергетики на малых оборотах. Я стоял и слушал, и мне понадобилось секунд десять, чтобы понять, что я слушаю не просто так, а снимаю показания, по привычке, ушами, как учила Целина и как не отучила Академия.
— Мири. Слышишь?
— Слышу через твой микрофон, что оставляет желать лучшего. — Сначала претензия, потом дело. — Но да. Основной гул на полтона ниже паспортного для шестой серии. Либо у него нестандартные обороты вспомогательного контура, либо резонанс по корпусу, либо он просто устал. Термин ненаучный. Оставляю его в качестве рабочей гипотезы.
— Устал. — Я попробовал слово на вкус. — Гипотеза принимается.
У трапа «Пеликана» стоял стол. Обычный складной стол, какие ставят на ярмарках, и за ним сидела женщина лет пятидесяти, с прямой спиной и планшетом, а перед ней лежали три стопки бумаг, выровненные по краю с точностью, которую я до сих пор видел только у стендов лабораторных работ. Я подошел, поставил ящик и назвался:
— Роджер Форк, инженер-стажер, контракт четыреста один дробь семь. Явка к десяти ноль-ноль.
Женщина подняла на меня глаза, потом посмотрела на хронометр, вделанный в планшет:
— Девять двадцать шесть. Явился за тридцать четыре минуты до срока. Отмечаю: пунктуален. Не радуйся, это пока единственная строка в