Металл - Гизум Герко
— Стажер. — Половник ткнул в мою сторону с порога. — Худой. Садись.
В миске оказалась каша из концентрата, но с чем-то зеленым и свежим, что в трех сутках лета от ближайшей агрофермы выглядело как фокус.
— Откуда зелень? — Ложку с зеленым я поднял с уважением, как находку.
— Растет. — В исполнении Ботвы это был исчерпывающий технологический доклад.
Из-за штабеля ящиков вынырнул парень постарше меня, рыжий, с улыбкой во весь причал: Пруль, матрос. За две минуты он успел сообщить мне, что стажеров тут не было три года, что прошлый сбежал на середине петли, не выдержав («не поверишь, чего: тишины! у нас же тут тихо, как в сберкассе»), что койку мне выделили лучшую из худших, а ящик мой он уже отнес и что если я играю в кости, то зря, потому что Юсса.
— Что Юсса?
— Просто Юсса. — Интонация у Пруля была та, которой обозначают стихийные бедствия. — Сам увидишь.
В десять двадцать восемь я стоял у люка машинного отделения. Люк был приоткрыт, из него тянуло теплом, озоном и тем особенным духом старого масла, который не выветривается из машины, даже если менять масло по регламенту. Регламент, впрочем, здесь был вопросом отдельным, но об этом я узнал через минуту.
— Заходи. — Изнутри, раньше, чем я постучал. — Стоишь так, что тень на приборы кладешь.
Старший механик Ярне оказался длинным, сухим и седым, как алюминиевая стружка. Он сидел на перевернутом ящике перед вспомогательным контуром, держал в руках кружку, от которой пахло чем-то травяным, и смотрел не на меня, а на стрелку манометра, как смотрят на собеседника, который вот-вот скажет глупость.
— Форк. — Я шагнул через комингс. — Стажер.
— Слышал. — Он кивнул на машинное. — Ну. Что скажешь?
Я огляделся. Машинное шестой серии: главный контур, вспомогательный, энергошина, компрессорная группа, магистрали по потолку, все на местах, все по чертежу, который я знал наизусть еще со второго курса. Только чертеж был молодой, а машина старая, и между ними лежали сорок лет разницы.
— Спрашиваете, что я вижу?
— Нет. — Ярне так и не оторвался от манометра. — Видеть вы все ученые. Я спрашиваю, что ты слышишь.
Я закрыл глаза. Так было честнее.
Гул раскладывался на голоса, как всегда раскладывался, сколько я себя помню, с тех самых пор, когда отец в первый раз поставил меня, мелкого, ладонями на кожух работающего компрессора. Я стоял и слушал, и раскладывал вслух, не открывая глаз:
— Вспомогательный контур держит частоту, но на разгоне подвывает, подшипниковое, справа сверху, еще не болезнь, уже не здоровье. Компрессор наддува дышит тяжело, с перевалкой, у него такт неровный, как будто клапану лень. Вентиляция трюма честная. Энергошина звенит на гармонике, тонко, это где-то крепеж ослаб, звук гуляет по кронштейну. А главный… — я послушал еще. — Главный контур ровный. Но низкий. Ниже паспорта. Он у вас всегда так?
Стало тихо, насколько бывает тихо в работающем машинном. Я открыл глаза. Ярне смотрел уже не на манометр, а на меня, и в его взгляде происходила медленная переоценка груза.
— Четыре года Академии, — куда-то в пространство, в кружку, — и не испортили. Бывает же. — Он поднялся с ящика, разом став еще длиннее. — Подвывание слышал, такт слышал, гармонику слышал. Про главный вопрос задал правильный, отвечать на него пока рано, до него дорасти надо. Ладно, стажер. Пойдем, покажу хозяйство. Правило первое: руками не трогать, пока не скажу. Правило второе: когда скажу, трогать так, будто от этого зависит твоя жизнь. Потому что зависит.
Следующие полчаса были лучшими за день. Ярне вел меня по машинному, как ведут по дому, где прожили жизнь: вот главный, ему сорок один год, родной, ни разу не менян, и не смотри, что низкий, он свое отгудел честно и еще отгудит; вот вспомогательный, младше на десять лет, приемыш с разборки, характер дурной, но работящий; вот компрессорная группа, тут держи ухо востро; вот тут не стой под магистралью, не потому что упадет, а потому что примета. Я слушал и понимал, что попал туда, куда надо: этот человек знал свою машину так, как я хотел бы знать хоть что-нибудь.
А потом мы дошли до кормовой переборки, и я увидел доску.
Обычная доска судовых работ, какие висят в каждом машинном: лист металла, магнитные плашки, разлиновка от руки. Слева, столбцом, узлы и работы. Справа, отметки. Я пробежал глазами по строкам, сначала бегло, потом еще раз, уже медленно, потому что глаз зацепился и не отпускал.
Замена уплотнителей магистрали охлаждения. Перенесено на следующий квартал.
Ревизия компрессора наддува. Перенесено на следующий квартал.
Замена подшипникового узла ВК. Перенесено.
Опрессовка контура. Перенесено.
Я стоял и считал. Строк на доске было тридцать одна. Отметка «перенесено на следующий квартал» стояла против одиннадцати. Против трех из них, я присмотрелся, она стояла дважды: старую плашку не сняли, а поверх поставили новую, и из-под свежей надписи выглядывал хвост прошлогодней.
— Что застыл? — Насмешки в голосе Ярне не было. Он проследил мой взгляд и все понял. — А. Доска. Привыкай, стажер. Это не я решаю. Это смета.
— Одиннадцать позиций. — Голос у меня был ровный. Я специально проверил.
— Одиннадцать. — Ярне тронул пальцем крайнюю плашку. — В прошлом квартале было девять.
Прозвучало это спокойно, буднично, как говорят о погоде, на которую давно перестали обижаться, и Ярне пошел дальше, к стеллажу с ЗИПом, рассказывая что-то про учет запчастей. Я пошел следом. Я слушал. Я даже, кажется, отвечал впопад.
«Перенесено на следующий квартал». Я знал эту фразу наизусть. Я выучил ее задолго до того, как узнал, из чего состоит магистраль охлаждения и почему уплотнителям положен ресурс. Такие фразы заучиваются с одного раза и навсегда, если тебе одиннадцать лет и ты слышишь ее из-за двери, сказанную чужим усталым голосом в диспетчерской, где твоей матери отдают отцовский инструментальный ящик.
Ящик теперь стоял в моей каюте, четырьмя палубами выше. На самом дне его, под ключами, лежал моток синей изоленты.
Я очень надеялся, что он не понадобится.
Глава 2
Судовая роль
Каюта, это шкаф, который дорос до амбиций комнаты, но не дорос до ее размеров. Моя находилась на жилой палубе, между каютой Пруля и кладовой сухих пайков,