Металл - Гизум Герко
— Ладно. — Я выдохнул в потолок ниши. — Показывай график.
Вот так это всегда у нас и начинается.
Глава 7
Смета
Третья петля закрылась, как закрывались первые две: ведомостью у доски. Против моей фамилии в этот раз стояло на две строки больше обычного: «начислено 14, удержано 6, премия за предотвращение отказа 2, к выдаче 10». Жестянка приняла пополнение и показала баланс: двадцать восемь. До билета оставалось двадцать семь, и я впервые поймал себя на том, что считаю не «сколько не хватает», а «сколько уже есть». Между этими двумя арифметиками, если кто не знает, лежит примерно половина человеческого счастья.
А потом «Пеликан» встал в док, и у нас с Мири началась операция, которую она в своем журнале, как потом выяснилось, озаглавила «Восемь ушей», а я в своем внутреннем никак не озаглавил, потому что старался о ней лишний раз не думать даже мысленно.
Отвод я готовил три вечера, и это были насыщенные вечера, потому что Мири выступала в роли конструкторского бюро, а конструкторское бюро из нее, как из Хеды массовик-затейник.
Паяльник у меня еще висел над седьмой, когда бюро подало голос:
— Восьмая жила короче остальных на четыре сантиметра. Переделай. Я знаю, что в рукаве не видно. Мне видно.
— Кому видно? Ты рукав через мой микрофон слушаешь.
— Я слышу, как ты паяешь. У короткой жилы ты паяльником ведешь по-другому, у тебя рука жадничает на последнем сантиметре. Не спорь с диагностикой, Роджер, ты сам меня учил: сначала звук, потом флажок.
Спорить я не стал, жилу переделал. Потом переделал еще одну, потому что «припой лег матово, ты дышал на него, когда чихнул, а чихнул ты, потому что не спишь третий вечер, и вот тут у меня к тебе доклад отдельной строкой». Доклад отдельной строкой я выслушал лежа и уснул на середине, что, подозреваю, и было целью доклада.
Докование на «Крестовине» полагалось линии раз в квартал, по страховому регламенту Гильдии, без отметки о котором линию попросту не выпустят из зоны, и представляло собой сутки организованного хаоса. Борт обесточивался по секциям, узловые бригады, наполовину грундские, лезли во все дыры сразу, чистили вентиляцию, поверяли датчики пожарного контура, меняли фильтры, и весь этот процесс сопровождался чиханием. Чихали все: вентиляцию трюма не чистили квартал, и первый же продув поднял в воздух все, что «Пеликан» привез с «Пыльной» за три петли и заначил по углам. Пруль чихал с комментариями. Ботва чихал так, что вздрагивали кастрюли, и стоял над своей грядкой с распылителем, как часовой у знамени, потому что узловым чистильщикам было все равно, что сдувать.
— Растения. — Старший чистильщик обнаружил грядку и встал над ней со шлангом, и понимания в его голосе было столько же, сколько в шланге. — Не по регламенту. Органика в грузовой зоне.
Ботва молча встал между ним и грядкой. Весь. Чистильщик оценил объемы, свернул регламент в трубочку, фигурально выражаясь, и пошел чистить в другую сторону. Пруль потом уверял, что слышал, как регламент хрустнул.
Отдельная драма шла в машинном, где узловой поверитель пытался поверить приборы, а Ярне стоял у него над душой с лицом человека, у которого чужие руки трогают детей.
Поверитель приложил к манометру свой эталон, и через полминуты у манометра появился диагноз:
— Манометр номер три занижает на два процента.
— Он не занижает. — Ярне говорил терпеливо, и говорил это манометру. — Он занижал, когда ты школу заканчивал. Мы с ним оба это знаем, и я двенадцать лет читаю его с поправкой. Ты мне сейчас его отрегулируешь, и я месяц буду читать его без поправки, врать самому себе и ловить это вранье на слух. Поставь галочку, что поверен, и не трогай стрелку.
— Не положено.
— Положено. — Ярне достал из кармана плитку станционного шоколада, купленную, как я теперь понимал, именно под этот разговор. — Вот регламентное обеспечение поверки. Двенадцать лет работает точнее твоего эталона.
Стрелку не тронули. Поверка, как объяснил мне потом Ярне, это когда чужой человек приходит сказать твоим приборам, что они врут, а твоя работа, знать, как именно они врут, потому что прибор, который врет одинаково двадцать лет, это самый честный прибор на свете.
Утром перед обесточкой мы с Мири в последний раз прошли план. Точнее, она прошла план, а я слушал и кивал, что при разговоре с терминалом выглядит глупо, но привычки сильнее.
— Напоминаю политику связи. С момента входа в трюм я молчу. Совсем. Что бы ни происходило, даже если у тебя из кармана посыплются винты, я не подсказываю: человек, который работает один, не оборачивается на голос, а ты обернешься, у тебя рефлексы честные. Говорю только по слову «доклад» и по отметкам времени. И, Роджер. Если что-то пойдет не по графику, не геройствуй. Коробка ждала двадцать лет, подождет до следующего квартала. Ты, это невозобновляемый ресурс. В отличие от окон в регламенте.
— Записал. Еще напутствия?
— Одно. — Пауза. — Спасибо. Что бы ни вышло.
В одиннадцать сорок по узловому времени секция погрузочного контроля обесточилась. Камеры трюма умерли на плановые четыре часа, о чем узловой бригадир объявил по громкой связи с интонацией «не потеряйте там ничего, я ничего не видел».
В одиннадцать сорок семь я вошел в трюм с нарядом на осмотр крепежа вентиляционных коробов. Наряд был настоящий, крепеж я действительно собирался осмотреть, и осмотрел, и даже нашел два ослабших хомута, которые потом честно перетянул. Врать надо экономно: чем больше в легенде правды, тем меньше в ней легенды.
Шпангоут двенадцать встретил меня технологическим карманом, о котором Мири рассказывала по чертежу, и чертеж не соврал: щель между силовым набором и обшивкой внутреннего контура, ровно на человека без комплекции Пруля. Я протиснулся, подсвечивая налобником. Внутри пахло сорокалетней пылью и холодным металлом, и кабельный жгут уходил вдоль шпангоута вверх, к клеммной коробке, серой, казенной, с бирками, выцветшими до археологии.
— Минута пять. — Наушник ожил ровно по графику, как будто его тоже вписали в наряд. — Идешь с опережением. Коробка перед тобой. Четыре винта, шлиц прямой.
Винты не крутили двадцать лет, и первые два пошли со