Металл - Гизум Герко

Началось с наряда. Хеде под конец квартала полагалось провести инвентаризацию ЗИПа и расходников, работа на четыре руки, и вторые две руки достались мне, потому что Пруль от инвентаризаций бегал, как от прививок, а я, наоборот, напросился: хочешь узнать хозяйство, считай его. Мы сидели в кладовой у стеллажей, она диктовала, я лазил, сверял и наклеивал бирки, и где-то на втором часу, между «прокладки медные, сорок штук» и «герметик, шесть туб, годен до», хозяйство начало рассказывать о себе то, чего не пишут на бирках.

Сами бирки, кстати, были летописью. По почеркам на них читались эпохи, как по кольцам: вот косой размашистый почерк, это, сказала Хеда, писал стармех до Ярне, «хороший был механик, но пил, и почерк у него пил вместе с ним»; вот ровный ярневский крепеж из букв; вот несколько бирок рукой самой Хеды, экономным почерком человека, у которого чернила по смете; а вот на верхней полке, на ящике с надписью «переходники, разное», бирка совсем старая, полустертая, с завитушками, и на мой вопрос у Хеды нашлось два слова: «первый владелец». Ящик с завитушками я потом открыл: внутри лежали переходники под стандарты, которых больше не существует, аккуратно перевязанные, штук сорок. Их не выбрасывали сорок лет. На старом борту ничего не выбрасывают, потому что стандарт, которого больше не существует, это ровно тот стандарт, который встретится тебе в самый неподходящий момент.

— А кто он был, этот, с завитушками? — Бирку я держал на ладони, как держат чужое письмо, которое неловко и читать, и выбросить.

— Частник. — Хеда не подняла головы от планшета. — Своя линия, свой борт, вот этот. Бирки писал сам, всю кладовую. Фамилию на них не разберешь, завитушки съели.

— Он их писал так, как будто их будут читать вслух.

— Их и читали. — Палец Хеды сдвинулся по экрану на строку вниз. — Борт на окраине продают на ногах. Покупатель с продавцом идут по полкам, покупатель читает бирку вслух, продавец кивает, и прочитанное вписывают в купчую. Чего вслух не прочли, того на борту как бы и не было. Переклеишь бирку, и уже не докажешь, что вещь та самая. Поэтому старую бирку не трогают, пока цела вещь. Эту читали вслух при каждой продаже.

— А их много было?

— Первый владелец держал его долго. Потом еще одни руки, ненадолго. Потом контора: у нее таких бортов полстенки стояло, и капитан наемный. У конторы мы с Тольдом его и взяли. Тольд читал, я вписывала. Читал с утра до ночи и к машинному охрип.

— А Юсса? — Это вырвалось само: Юсса на этом борту казалась мне старше переборок.

— Юсса была. — Хеда отметила что-то против герметика. — Сидела в пилотском кресле, когда мы поднялись на мостик, и чай у нее был уже налит. Бирки на ней не было. Тольд посмотрел на нее, посмотрел на чай и вслух читать не стал.

Я засмеялся прямо в стеллаж, и стеллаж ответил мне медным звоном прокладок. Хеда переждала с лицом, которое в шутке не участвовало, а следующую строку продиктовала с ошибкой: «герметик, семь туб», хотя туб было шесть и мы их только что пересчитали. Поправилась она сама, и до конца полки голос у нее был ровнее обычного. У Хеды, как я понял гораздо позже, так выглядел смех.

Попутно Хеда экзаменовала, у нее это выходило само: «прокладка шесть-двадцать два, от чего?» От фланцев магистрали, номенклатура комплекта. «Сколько их у нас?» Ноль, в заявке. «А если завтра понадобится?» Резать из листа, лист на третьей полке, паронит, толщина три. «Уже смотрел?» Смотрел. Пауза, кивок, и следующая полка. Кивки Хеды я к тому времени коллекционировал так же, как ее «в ведомость»: валюта редкая, зато не девальвируется.

— Втулки насосные, доноры, остаток два, — диктовала Хеда. — Было три, одну вы с Ярне съели. Новых не будет до квартала, запиши дефицит.

— Записал. А почему доноры? Новые же дешевле в итоге: донор, это лотерея.

— Потому что новых нет у поставщика узла. — Хеда не сбилась с тона, каким диктовала остатки. — Шестую серию сняли со снабжения четыре года назад. Все, что к ней осталось, это остатки складов, доноры с разборок и то, что Ярне делает руками.

Дальше, слово за слово, между полками, она рассказала мне линию. Без жалоб, тоном, каким читают накладную. Взяли они его восемнадцать лет назад в долю, треть своя, две трети лизинг; лизинг с тех пор рефинансировали дважды, и оба раза, сказала Хеда, «на условиях, о которых умные люди предупреждали, а неумные подписали, потому что выбора не было». Маршрут у линии был когда-то другой, жирнее, но жирные маршруты забрали перевозчики покрупнее, у которых борта новее и страховые ставки ниже, а «Пеликану» осталась петля: «Пыльная», «Огород», «Тупик», три станции, которым, как и нам, деваться некуда. Дочь у них взрослая, на центральных, не летает, «умная, в мать», сказала Хеда без улыбки, и по тому, как она это сказала, было ясно, что тема закрыта.

— Судно, это как дом, только хуже. — Хеда защелкнула планшет. — Дом хотя бы дорожает. А этот дом стареет, ест и должен. Но он дом. Вот и вся экономика линии, можешь не конспектировать.

Дом и долг в одном корпусе. Я не конспектировал. Такое запоминается без конспекта: у меня самого весь дом с некоторых пор умещался в ящик с тремя ручками, и что такое жить в том, что тебе не совсем принадлежит, я знал не от Хеды.

А потом, уже под конец, случилась смета.

Хеда открыла на планшете квартальную ведомость, сверить остатки с расходной частью, и я, сидя рядом с ворохом бирок, видел экран так же, как она. Обычная таблица: топливо, причальные сборы, страховая, лизинг, довольствие, фонд оплаты. И в фонде оплаты, между «премия за оборот» и «надбавка за вредность», строка, на которой мой глаз запнулся и встал:

«Премия ДТО, квартальная, экипажу: 48 кр. Условие начисления: отсутствие внеплановых расходов по статье ТО сверх лимита».

Я перечитал ее три раза. Потом, стараясь звучать невзначай и не отрываясь от бирок:

— ДТО, это что?

— Договорное техобслуживание. — Хеда вела пальцем по своим цифрам. — Премия экипажу, если квартал прошел без внеплановых трат на ремонт сверх лимита. Стандартная практика на коммерческих линиях: люди аккуратнее с машиной, когда экономия возвращается им в карман. Сорок восемь кредитов на шестерых, мы с Тольдом тоже в ведомости, Ярне двойная доля. — Она подняла глаза. — Что смотришь? У тебя, кстати, доли нет, стажерам ДТО не положено, так что тебе все равно.

— Все