Металл - Гизум Герко

Байки за столом шли слоями, и третий слой был про пропавшие смены. Пруль знал две, обе с чужих слов: смену на дальней перевалке, которая ушла в трюм и не вышла, и такелажника с «Огорода», исчезнувшего между двумя ведомостями. Юсса выслушала и сообщила, что за тридцать лет знает ровно один способ исчезнуть между двумя ведомостями и называется он третья ведомость, неучтенная. Пруль обиделся за жанр и выложил козырь: у них на узле про такие смены говорили коротко, Древние забрали, и всегда со средней палубы, потому что средняя удобнее.

Хеда, снова в планшете:

— Чем удобнее?

— Тем, что никто не знает! — Пруль развел руками над огурцами. — В этом и жуть.

— В этом и соль. — Юсса отхлебнула из кружки. — Жуть, у которой нет накладной.

Стол лег. Я смеялся вместе со всеми и подумал, что за все свои годы слышал это слово только там, где над ним смеются: в курилке, у стола подписания и вот теперь над огурцами.

Овации были искренними.

Потом с меня потребовали историю. Оказалось, это тоже часть ритуала: новенький на первом столе урожая платит историей, желательно позорной, «предыдущий стажер рассказывал, как перепутал пеногон с душем», сообщил Пруль с надеждой. Я подумал и рассказал им про гонку на лоадерах. Как на Целине, в четырнадцать лет, я собрал себе лоадер из списанной рамы и движка, который держал больше, чем обещали его бумаги, и как выиграл на нем ночной заезд у машин вдвое здоровее, потому что на грядах выигрывает не тот, кто быстрее едет, а тот, кто меньше теряет. И как с выигрышем меня, мелкого, кинули при полутора сотнях свидетелей, для которых это была не новость, а погода.

Успех был полный. Юсса потребовала технических подробностей и, получив расклад по грядам и подвеске, признала тактику «грамотной для четырнадцати лет и самоубийственной для остальных возрастов». Пруль немедленно предложил организовать гонки на узловых погрузчиках и был пресечен Хедой, не отрывавшейся от планшета: «страховой класс, Пруль». Два слова, и целый вид спорта умер, не родившись.

— Выигрыш большой был? — Ботва перестал подкладывать и посмотрел на меня не мигая. Четыре слова за вечер: тема была ему близка.

— Сто один кредит по ставкам. — Я показал ему пустую ладонь. — Видел я из них ровно ноль.

Ботва помолчал, взвешивая услышанное на своих внутренних весах.

— Наличными и сразу. — С этим приговором мне на тарелку лег кусок жареного. Это, как я понял, было у грундов выражением глубочайшего сочувствия: словами и белком.

Я смотрел на них всех, на этот стол посреди железной коробки, ползущей от «Пыльной» к «Огороду» со скоростью, у которой нет ничего общего с романтикой, на людей, у которых премия зависит от несделанного ремонта, а праздник от грядки в четыре официальных квадрата, и думал: вот оно, то, про что не пишут ни в лоциях, ни в учебниках, ни в контрактах.

— Зафиксировала вечер в журнале. — Этим Мири встретила меня на пороге каюты, сытого впервые за пять лет по-настоящему. — Раздел «Пеликан», пометка «важное». Не спрашивай, по каким критериям я отношу к важному. Критериев два: когда ломается и когда вот так.

У ритуала оказалось продолжение, которого я не предусмотрел. Через сутки Пруль поймал меня в коридоре и сообщил, что стол был хорош, но программа кончилась рано, а до «Огорода» еще сутки. Я, вместо того чтобы промолчать, сказал, что у меня есть визор.

Слово произвело на «Пеликане» действие, которого не производили ни мой диплом, ни мой рейтинг.

— Рабочий? — У Пруля сделался голос человека, которому назвали координаты клада.

— Рабочий. Чиненый трижды. Последний раз паяльником, который я собрал сам, из чего было.

— Неси. — И это прозвучало не просьбой, а распоряжением по судовой роли.

Я принес визор и коробку. В коробке лежали двадцать шесть чипов, собранных за девять лет: часть выкопана в ямах, часть выменяна у круми на медь, два куплены честно и оба оказались хуже выкопанных. В моей описи они шли одной строкой, «чипы записей», потому что опись не обязана понимать, что именно она хранит. Древние голофильмы, кино с Земли, пролежавшее тысячу лет и доехавшее до Целины в мусоре, как доезжает до окраины все, что перестали беречь. Их там когда-то любили и там же выбросили, а я подобрал.

Смотрели вестерн. Выбирала Мири, по критерию, который сформулировала вслух: наименьшее количество летающих объектов, «потому что после вашего разгона я на летающие объекты смотреть не могу».

Ботва сел ближе всех и поставил рядом тарелку, к которой за весь сеанс не притронулся. Через сорок минут он произнес первые два слова за вечер:

— Лошадь хорошая.

Юсса, до этого комментировавшая посадку всадника с профессиональным презрением человека, у которого свои представления о шасси, замолчала и посмотрела на Ботву с уважением.

— Он прав. — Она кивнула на экран. — Все остальное там вранье, а лошадь настоящая.

Хеда досмотрела до конца, не отрываясь от планшета, и вынесла единственную резолюцию: страховой класс у главного героя нулевой, и линия, которая застраховала бы такого, разорилась бы к третьей петле. Пруль требовал перемотать на выстрел и был пресечен коллективно. Ярне не пришел, но дверь в машинное в тот вечер стояла открытой, чего за ней не водилось.

Так двадцать шесть чипов стали судовой ценностью. К концу петли на них выстроилась очередь, у Пруля появилась теория о том, кто из героев кем работал бы на линии, а Ботва еще дважды, без объяснений, попросил «про лошадь». Я ставил ему про лошадь и думал о том, что за девять лет ни разу не смотрел это в компании и не знал, что оно так работает.

Ночью, в тишине каюты, Мири вернулась к сеансу:

— Отмечу для истории. Это был первый твой сеанс, на котором ты никому не объяснял, что происходит на экране. Раздел киношколы у меня простаивал за отсутствием учеников. Учеников теперь четверо, все хуже меня, и я намерена этим пользоваться.

Петля катилась дальше, и рабочая часть ее была спокойной: «Пыльная», подшипник вентилятора, замененный за сорок минут, «Огород», «Тупик» с ломом и Мастером, которому я на этот раз купил чай сам. Он принял это как должное и рассказал мне за этот чай, где на «шестерке» гниют кабельные трассы: «у всех, парень, у всех до единой, проектная ошибка, конденсат туда сливается, как в карман. Нижняя трасса, левый борт, за обрешеткой. Не полезешь, не увидишь: снаружи она красавица».

Я полез. На обратном переходе, испросив у Ярне добро и