Металл - Гизум Герко
— Твоя работа? — Я посветил на дренаж.
— Моя. — Ярне провел пальцем по ершику. — Второй год как пришел на борт, тогда и нашел. По той же наводке, кстати. Мастер эту лекцию про трассы читает всем, кто чай ставит, уже лет двадцать. И правильно читает: на моей памяти два борта шестой серии сгорели именно с трассы. Не от гнили даже. От того, что снаружи она красавица, а лючки открывать лень.
В тетрадь легла позиция тридцать четыре: кабельная трасса, левый борт, проектный конденсат, дренаж самодельный, чистить ершик раз в квартал, лекции Мастера ставить чай вне очереди.
И еще на этой петле я впервые увидел, как выглядит конец квартала с той стороны стола. Хеда считала. Она и так считала всегда, но теперь она считала со звуком: в кают-компании по вечерам щелкал ее планшет, и по частоте щелчков Пруль, знавший этот метроном десятый год, определял погоду: «до пятнадцати щелчков в минуту, квартал сходится, за двадцать, не подходи». Шел девятнадцатый щелчок. Лимит внеплановых расходов, как я понял из обрывков, был выбран почти весь: докование съело больше сметы, узел поднял причальный сбор.
Тольд в эти дни сделался еще молчаливее обычного и дважды на моей памяти пересматривал график петли, выжимая из перехода лишние часы: раньше пришли, раньше погрузились, раньше вышли. Расписание, его единственный рычаг, и он давил на него, как давят на единственный рычаг.
Пруль перестал заключать пари. Ботва поливал грядку по часам, минута в минуту. Юсса стучала по столу чаще обычного, и никто над ней не смеялся. Между экипажем и премией ДТО стояла последняя неделя квартала, и всем на борту очень хотелось прожить ее спокойно.
Глава 9
Тихий ремонт
Спокойная неделя кончилась в первую же ночь обратного перехода. Мири разбудила меня за два часа до вахты, и не из-за седьмого стыка: седьмой дышал по графику.
Она умела будить по-разному. Был у нее подъем штатный, был аварийный, а этот был третий, которого я еще не слышал: тихий, без сигнала, просто голос в темноте, вполсилы.
— Роджер. Проснись. Не по тревоге, но проснись.
— Слушаю. — Я сел. Сон снялся сразу, как пломба с сорванной резьбы.
— Доклад по магистрали. Я формализовала то, что мне не нравилось в девятом стыке. Помнишь, я говорила: цифры лучше, чем у седьмого, а тон хуже. Я нашла, почему. Седьмой устал сам, у него ресурс вышел честно, по циклам, и дышит он ровно, как старик: тяжело, но стабильно. А у девятого уплотнитель не старый. У девятого уплотнитель неправильный. Я подняла акустический профиль посадки: он сидит в канавке с перекосом, микронным, с самого монтажа. Его поставили криво, Роджер. Не Ярне, раньше: по данным инвентаризации, комплект на девятом менялся тринадцать лет назад, еще до Ярне на борту был другой стармех. Тот, у которого почерк пил.
— И что это меняет?
— Это меняет темп. — Громкости она так и не прибавила. — Усталый уплотнитель деградирует по циклам, предсказуемо, я седьмому даю еще квартал с высокой достоверностью. А перекошенный живет, пока держится кромка, и умирает не по графику, а по событию: тепловой удар, скачок давления, жесткий маневр. Он может стоять год. А может кончиться за недели. И я не могу сказать точнее, потому что событие не прогнозируется, прогнозируется только уязвимость.
— Насколько ты уверена в перекосе? Это же микроны, через акустику, через кости. Это на пределе даже для тебя.
— На пределе. — Спорить она не стала. — Уверенность семьдесят два процента. Я знаю, что это не девяносто восемь, как с клапаном. Поэтому я и бужу тебя тихо, а не по тревоге. Но послушай сам, я приготовила.
Она проиграла мне две записи, замедленные, очищенные, одну за другой. Седьмой стык на тепловых качелях: звук был усталый, ровный, вдох-выдох, вдох-выдох, старик на лестнице. И девятый: почти такой же, тише, здоровее, но раз в несколько циклов в его дыхании проскакивало короткое двойное «т-тик», как будто кто-то переступал с ноги на ногу. Крошечное. Неправильное. Я бы никогда не поймал это ухом на живом борту. Но в записи, после ее обработки, это слышал даже я, и от этого «т-тик» у меня по спине прошел старый целинский холодок, тот самый, который срабатывает раньше головы.
— Слышишь. — Точку в конце я расслышал отчетливо.
— Слышу. Кромка играет.
— Кромка играет. — Мои слова вернулись ко мне ее голосом, уже как диагноз. — Перевожу на язык тетради Ярне: у нас в магистрали не одна позиция, а две. Седьмой, который честно стар. И девятый, который врет, что молод. — Пауза, та самая, перед правдой. — А теперь худшее. До конца квартала пять суток. Комплект уплотнителей в заявке на следующий. Лимит внеплановых у Хеды выбран, я слышала ее планшет, девятнадцать щелчков в минуту. И если я права про девятый, то вопрос «дотянет ли седьмой до квартала» был не тем вопросом. Правильный вопрос: доживет ли квартал до девятого.
Утром я не пошел к Ярне. Хотя собирался, всю ночную вахту собирался, репетировал формулировки, и все они разбивались об одно и то же место: «откуда знаешь». Про потение седьмого я мог сказать «глаза», про сухость насоса «ухо», но про микронный перекос кромки под фланцем, живой, работающей, внешне здоровой магистрали не существовало человеческого органа чувств, на который можно было бы сослаться, не соврав. А врать Ярне мне не хотелось до тошноты.
Вместо этого я пошел к девятому стыку. Штатно, в обход, с законным правом стажера смотреть на все, что гудит.
Девятый стык сидел в средней части магистрали, за теплообменником, в месте, которое конструктор шестой серии проектировал, судя по всему, в последний день перед отпуском: доступ был, но такой, что ключ туда заводился в три приема, а рука в два. Я простоял около него минут десять, трогал фланец, слушал через отвертку, и ничего, разумеется, не услышал: «т-тик» жил на границе микрофонов Мири и математики, человеку туда хода не было. Стык как стык. Теплый, ровный, крашеный в тот же казенный серый.