Жена офицера. Я тебя отвоюю - Анастасия Дмитриевна Петрова

ногами. Всё вокруг кружится, сбивается в одно тёмное пятно.

Тошнота подбирается, слёзы застилают глаза.

— Нет…

— Мне жаль, но пока информации нет.

— Нет… Вам не жаль, — кричу ему, — Вам не жаль. Это вы! Вы виноваты! Это вы во всём

виноваты!

Мой крик становится таким истошным, что гости на него сбегаются. Я не помню, кто, кажется,

моя мама, обнимает меня за плечи, пытаясь успокоить.

Но я уже бьюсь в неконтролируемой истерике.

— Вы! Это вы виноваты!

Это всё, что я повторяю без остановки, а потом просто вырубаюсь. Голова отключается.

Глава 38. Глеб

В голове шум, а во рту привкус металла. Я открываю глаза, и яркий свет тут же слепит меня.

Дёргаюсь из-за головной боли, чувствуя, как на руке словно натягивается жгут. Я дёргаю руку

ещё сильнее, пока меня не пытаются успокоить. Оказывается, я чуть с корнем не выдрал катетр

с капельницей из вены. А разрыв вены — вещь не самая приятная.

— Воды, — тихо произношу, чувствуя, как в горле образуется неприятная сухая корка, которая

не даёт дышать. — Воды.

Мой голос становится более требовательным, и наконец к губам подносят стакан с водой.

Глотать больно, но я всё равно пью большими глотками, желая хоть как-то размягчить ту боль,

что саднит внутри.

— Тише-тише, боец, — у меня отнимают стакан, и я вновь открываю глаза, чтобы понять, кто

это, чёрт возьми, делает.

Медсестра укоризненно качает головой, а потом тычет в меня пальцем, сведя густые тёмные

брови к переносице.

— Не буянь, боец, — машет головой. — У меня тут таких как ты штук двадцать, я за всеми не

услежу.

Хмыкаю, осматриваясь по сторонам. Нас и правда тут слишком много, в основном молодые

пацаны. Слева от меня лежит с ампутированной ногой, а справа — весь перебинтованный, с

ожогами на лице.

Мне хочется узнать, как я сюда попал, что произошло, но ещё больше всего меня мучает другой

вопрос… Словно внутри какой-то пробел.

— Как меня зовут?

— Приплыли, — хмыкает медсестра. — Посттравматическое?

Этот вопрос она задаёт больше себе, чем мне. Но я всё же пожимаю плечами. Откуда мне,

блядь, знать, что это… если я нихрена не помню.

— Так, ладно, боец. Ты лежи, — она подходит к тому, что весь перебинтован, и проверяет

капельницу, продолжая говорить со мной. — Врач будет скоро, он зайдёт. Решим, что делать. Мы

вообще думали, ты нам скажешь, откуда ты и кто ты. Притащили всего подбитого тебя без

документов и позывного.

Блядь! Вот так вот…

Она уходит, а я лежу и бездумно пялюсь в потолок, пока погорелец не начинает стонать со

всей силы, мешая мне думать. Приподнимаюсь на локтях, зову его, но реакции ноль. Кажется, у

него начался болевой шок.

— Эй, спокойно. Сейчас врача позову, — пытаюсь встать, но тело словно ватное. Мне буквально

всё мешает двигаться, я не могу им руководить и контролировать. А тот, что с ожогами,

начинает ещё сильнее стонать. Боюсь представить, какую боль он сейчас испытывает… И в любой

момент сердце может не выдержать такой нагрузки.

Силой воли ставлю ступни на холодный кафельный пол, держусь за стойку, на которой висит

капельница, упираюсь пятками в поверхность, чувствуя, как меня покачивает. Толкаю стойку и,

сам опираясь рукой на неё, ковыляю до двери.

— Он не жилец, — долетает откуда-то сбоку, но я не реагирую на слова. И что теперь?

Оставлять его с его болью?

Толкаю дверь от себя, тут же попадая в пустынный больничный коридор. Не успеваю даже шага

сделать, как сзади меня крепко обнимают, прижимаясь лбом между лопаток.

— Глеб, Господи… Это ты? Правда ты?

Девушка миловидная, довольно красивая, смотрит на меня, обходит и встает напротив. В глазах

у неё слезы, она их вытирает ладонью, а те снова и снова льются из красивых глаз. Она меня

узнала… По имени назвала. Не чудо ли это?

— Господи, как хорошо, что ты жив. В части никто не знает, что с тобой произошло. Я даже не

надеялась тебя когда-то увидеть ещё раз, — она вновь кидается мне на грудь, а я придерживаю

её за плечо, больше сам опираясь на хрупкую женщину. — Живой… Живой!

— Так, почему больной не в палате? — та самая строгая мадам, что сегодня уже была у нас,

начинает лютовать. Видать, старшая медсестра здесь.

— Лидия Борисовна, это Глеб. Это мой Глеб, — шепчет бессвязно девушка. — Я не верю…

— О, так ты и под часть его знаешь? И полное имя?

— Всё знаю, — она прикладывает ладонь ко рту.

— Вот и хорошо, а то не помнит твой боец ничего, — машет рукой чернобровая. — Поможешь

документы на него заполнить.

— Помогу, — она ещё сильнее меня обнимает.

Так, ну какой вывод я могу сделать из всего этого? Девушка явно мне не чужая. И я правда

чудом оказался там же, где и она. Кто знает, сколько бы пришлось устанавливать мою личность.

— Как тебя звать-то хоть?

— Неужели ничего не помнишь, родной?

Она обхватывает мое лицо ладонями, поднимается на носочки, заглядывая в глаза. А я хоть

убей, нихрена не помню. Вообще словно белое пятно внутри головы.

— Я Лера, твоя Лера, Глеб… Мы пожениться должны были.

Ни хера себе поворот.

— А чего вышел-то в коридор? — старшая медсестра выставляет руки вперёд, недовольна тем,

что нарушают порядок.

— Там этот, погорелец, стонет от боли. Обезбол бы ему, а то помрёт же.

— Ах ты ж, — всплёскивает руками вверх. — Не день, а ужас какой-то.

Она залетает в палату, я слышу стоны, доносящиеся изнутри, а сам не отвожу взгляда от

девушки, которая не может перестать плакать.

— Невеста моя получается? — хмыкаю.

Она выдерживает паузу, а потом всё же отвечает:

— Да, Глеб. Конечно, твоя… Как ты мог забыть?

Подорвался, видать, или ещё что… Ничерта не помню, но обязательно вспомню, раз у меня

невеста есть.

— Как ты меня нашла?

— Я… — она запинается, — меня отправили сюда из нашей части, я даже и представить не могла,

что и ты здесь окажешься. Сама судьба меня привела к тебе, любимый. Я так переживала… Да все

переживали. Это ужас был, который я думала уже