Второй шанс для Лекаря. Том 8 - Алексей Аржанов

Полы в доме были настланы едва ли наполовину. В зале доски лежали, но между ними уже теперь чернели щели в полпальца, а в соседней комнате я увидел одни голые балки и гору неструганых досок на них.

— Это что же такое? — Старшая ткнула клюкой в щель, и клюка ушла в неё на палец. — Ты мне говорил, полы будут как в Зимнем!

— И будут как в Зимнем! — загремел барон. — Мои старики…

— Твои старики?

Из-за кучи стружки в углу поднялся седой солдат в расстёгнутом мундире, с погасшей трубкой в зубах, и вытянулся в струнку, косясь на меня.

— Барин! — отрапортовал он барону, не вынимая трубки. — Ребята, как вы уехали, разошлись! Сказали, раз барина нету, то и работы нету!

— Трубку убери! — сказал я. — Ещё пожара тут не хватало.

Солдат глянул на стружку у себя под ногами и торопливо сунул трубку за пазуху.

Так и открылось, что плотников для моих полов, пока я был на войне, а потом в Москве, барон рядил сам, по-командирски. Подрядчикам он не поверил и поставил на работу своих отставных стариков, тех самых, что когда-то искали по всему Петербургу Готье. Старики клали доски сырыми, а когда барон умчался ко мне в Москву, разошлись по домам.

Я присел у стены и поскрёб ногтем ближнюю доску. Сосна была сырая, смолистая, и щели между досками, выходит, раскрылись за одно лето. К зиме доски поведёт ещё сильнее, и перестилать всё это придётся заново. Только перестилать придётся мне, и так, чтобы не обидеть ни барона, ни его стариков.

— Так это ваши плотники? — спросил я.

— Мои! — Барон набрал полную грудь воздуху. — Солдат всё умеет! Солдат и мост наведёт, и редут насыплет…

— Полы твои солдаты стелют, как окопы роют, — сказала старшая.

Барон открыл рот, и щёки у него пошли пятнами. Бранился он после этого во всю грудь, и глядел я на него с удовольствием.

— Ах так⁈ — Барон топнул, что аж с балки посыпалась стружка. — Ну так вот что я скажу. В дом, где стружка, я дочь не отдам!

— Папенька, — мягко сказала Настя. — Сговор был.

— Был! — рявкнул барон. — А браниться мне лекарь сам прописал! Я тебе, Михайло, эти полы до самой свадьбы поминать стану!

И первым же расхохотался, так что у Насти в руке задрожала свеча.

Тётушек я послушал наверху, в комнате окнами на улицу, где полы, к счастью, были доделаны. Сердца у обеих бились ровно, и в лёгких ничего не хлюпало. Двенадцать дней дороги старухи вынесли лучше иного молодого.

Старшая тем временем поставила свои часы на комод, завела их и сама пустила бой.

— В своём дому часы молчать не станут, — объявила она.

Часы откашлялись пружиной и ударили полночь.

Настю я нашёл в саду. Она стояла с фонарём под старой яблоней, той самой, которую отец велел мне беречь до весны, и разглядывала ветки.

— Яблок много, — сказала она, не оборачиваясь. — Во вторник Яблочный Спас. Освятим их, и будут наши первые.

— Наши? — спросил я.

— Наши. — Она повернулась ко мне, и фонарь у неё в руке качнулся. — Я утром принесу вам в больницу рисунок телеги, для Виллие. Всю дорогу её рисовала, пока вы сидели у гонца.

Говорить мне ничего не хотелось, и я только кивнул, и мы постояли ещё немного под яблоней, пока из дома не позвал барон.

Сумку гонца барон увёз на ночь к себе на Литейную. Сказал, что положит её под подушку, а саблю рядом, и в этом я ему поверил сразу.

* * *

Ночь я просидел в кресле у постели Лыткина и задремал только под утро. Терентий поворачивал его каждые два часа, и всякий раз голову держал я.

Разбудил меня сам Лыткин, едва за окном посерело.

— Сударь, — позвал он шёпотом. — Пятки чешутся!

Я вскочил, откинул одеяло с его ног и провёл булавкой от колена к пятке. Ступня дёрнулась, и большой палец на ней поджался.

— Чуешь? — спросил я.

— Чую! — Он заплакал и даже не стыдился этого. — Чую!

Я был рад не меньше его самого. Выходит, мозг в хребте ему только тряхнуло, и за ночь он отошёл, а щит с валиком не дали шее сдвинуться до утра.

Голова у Лыткина теперь была ясная, и первым делом он спросил меня, где он и кто его вёз.

— В Мариинской больнице, на Литейной, — ответил я. — Вёз тебя я, с бароном и с мужиком, у которого мы на дороге оставили снопы.

— Век за вас молиться буду. — Он поглядел на меня снизу, со щита. — Как вас звать-то, сударь?

— Салтыков. Михайло Алексеевич.

Улыбка сошла у Лыткина с лица, пока я ещё договаривал своё отчество. Лицо у него стало белее простыни, а губы зашевелились, только звука не было.

— Салтыков, — повторил он наконец. — Лекарь? Так ведь я… Ваше благородие, так ведь я за вами в Москву и ехал. Велено доставить вас под караулом.

Ну вот и приехали!

— За что? — спросил я.

— Не могу знать. Пакет запечатан. — Лыткин сглотнул. — Мне только сказано было, лекаря Салтыкова, что из Тильзита в Москву проехал, взять и везти.

Первое, что пришло мне в голову, было кинуться к Виллие. На извозчике до него четверть часа, и Виллие узнал бы обо всём от меня, раньше полиции. Только Терентий стоял у постели один, а держать голову при повороте умел пока только я. Повернут Лыткина криво, когда меня рядом не будет, и всё, что мы сберегли на дороге, пропадёт за одну минуту.

Учить на Лыткине я не стал.

Тренировались на здоровых.

Второй служитель лёг на свободную кровать, а Терентия я поставил к его голове.

— Держи ладонями вот так, под затылок и под челюсть, — сказал я. — Считаешь ты, и никто больше. Голова идёт вместе с плечами. Ну, раз, два… три!

Служителя они перевернули трижды, и на третий раз голова у него не шелохнулась. Лыткина в свой срок повернули так же ровно, и только тогда я разогнул спину. Записку Виллие я всё же черкнул и отдал Плетнёву, только извозчика воскресным утром ещё надо было сыскать.

В коридоре зашумели, и первым ко мне в палату вошёл барон с сумкой на груди, а за ним Настя с большим листом в руках.

— Вот она, твоя телега! — объявил барон с порога. — Настя до