Второй шанс для Лекаря. Том 8 - Алексей Аржанов

Ответить я не успел, потому что следом за ними в палату вошёл частный пристав, полицейский начальник нашей части, при шпаге, а за ним двое солдат с ружьями. Пристав оглядел палату, задержался взглядом на сумке у барона на груди и достал из-за обшлага бумагу.

— Приказ о вас получили и в Москве, и у нас на случай, ежели воротитесь, — сказал он мне. — А ночью и смотритель с Софийской станции дал знать, и ваша же записка поспела. Лекарь Салтыков?

— Я.

Пристав развернул лист и прочёл, не повышая голоса.

— «По высочайшему повелению лекаря Мариинской больницы Михайлу Салтыкова взять под караул и препроводить в крепость для допроса по делу о письме, доставленном им из французского лагеря в Вильну».

В палате стало так тихо, что я услышал, как дышит на своём щите Лыткин.

Письмо Ляховского, то самое к матери, которое я отдал старому кармелиту у Острой Брамы! Я ведь ещё тогда подумал, что назовут это французской почтой и что отвечать за меня придётся Виллие. Вот и назвали, и двух месяцев не прошло.

Но иначе поступить мне совесть не позволяла.

Барон стоял серый и всё ещё прижимал сумку к груди, рука на ремне не дрожала, но губы у него побелели, и он молчал. Хуже этого молчания для его сердца ничего быть не могло, это я знал лучше всех на свете.

Лыткин приподнял со щита руку.

— Ваше благородие, — сказал он приставу. — Он мне жизнь спас. Он меня по дороге вёз…

— Не ваше дело, господин фельдъегерь, — ответил пристав. — Пакет ваш я сам доставлю по начальству. — Он повернулся к барону. — Сумку извольте, сударь.

Барон отдал сумку медленно, глядя мимо пристава прямо на меня.

Солдаты встали у меня по бокам. Настя шагнула ко мне, и лист с телегой задрожал у неё в руках.

— Куда его? — спросила она.

— В крепость, сударыня.

— Терентий, голову держишь ты! — сказал я, обернувшись к постели. — Всякие два часа, и считаешь сам!

Меня повели к двери, и на пороге я обернулся. Барон так и стоял посреди палаты, серый, с опущенными руками.

— Пётр Кузьмич! — крикнул я уже из дверей. — Не молчите! Кричите, ругайтесь! Но только сидя!

Письмо к матери, в котором было только «жив» и «молюсь за вас», везло меня в крепость.

Это не могло случиться само по себе. Кто-то специально превратил это в государственную измену.

И теперь моя судьба неопределённа.

Однако…

Однако я уже знаю, как выйти на недруга. Даже если меня запрут!

Пристав вёл меня по коридору, двое солдат топали следом, а я перебирал в уме то, что Лыткин сказал мне на рассвете. Велено ему было взять «лекаря Салтыкова, что из Тильзита в Москву проехал».

«Из Тильзита в Москву» стояло в моей подорожной, которую выписал мне Виллие, когда отпускал на четыре недели домой. А «проехал» пишет смотритель в станционной книге, против имени и числа. Имя моё, стало быть, взяли у смотрителя, и взяли в Вильне, потому что письмо Ляховского я отдал там, у Острой Брамы. Пока старый кармелит прижимал письмо к груди, кто-то стоял неподалёку и смотрел, кому монах кланяется.

Ляховский ведь сам предупреждал меня на Немане, что письма к его матери читают в трёх канцеляриях. Сын её служит в гвардии Бонапарта, и за такой матерью в Вильне смотрят во все глаза, а я пришёл прямо под этот присмотр, в мундире.

Только из Вильны такая бумага ползёт неделями, и в ней одна мелочь. Русский лекарь отдал монаху письмо сына к матери, за это Виллие получил бы выговор, а я нагоняй. В крепость за такое по высочайшему повелению не сажают.

Измену из письма сделали здесь, в Петербурге, и подгадали к сроку. Приказ ушёл в субботу, а взяли меня в воскресенье, за день до того, как меня ждал Виллие, и за два дня до Павловска, где вдовствующая государыня хотела видеть мою школу.

Про вторник в Павловске знали в больнице да при дворе. Врагов в столице у меня хватало, только двое из них держались одного дома на Сергиевской улице, и один из этих двоих бывал при дворе.

Тайный советник Лев Никанорович Вышеславцев, человек тихий и очень богатый, ни в каких бумагах не значился. По его слову весной прошлого года барону подменили склянку с наперстянкой, и старик едва не умер.

Его племянник, камер-юнкер Кирилл Андреевич Ладомирский, нынешней весной сватался к Насте и в те же недели подговорил родную мать прибавлять дядюшке наперстянку сверх прописанного — иной раз до тройной дозы. Уличил его я в кабинете больного, при матери и при самом дяде, и на лестнице он поблагодарил меня за урок и обещал впредь считать капли точнее.

Вышеславцев называл себя человеком терпеливым. Этот же удар вышел громкий и спешный, и бил так, по моему разумению, скорее племянник. Служил он в Коллегии иностранных дел, а камер-юнкеру при дворе нетрудно узнать, кого государыня ждёт во вторник. Покуда всё это было лишь догадкой, и проверить её я мог даже из-за решётки.

Выйти на недруга можно было двумя дорогами. Первая лежала через бумагу. Чтобы спросить меня о письме, им придётся мне его показать, а я читал его в июне на берегу Немана и помнил в нём каждое слово. Если из письма сделали измену, то сделали чужой рукой, и рука эта держала его уже здесь, в Петербурге.

Вторая дорога лежала через людей. Весной Сергиевская держала у моей больницы своего соглядатая, мужика, которого Егорыч, отставной унтер барона, прозвал тулупом и однажды проводил до самого дома Вышеславцева. Если там ждали этого утра, тулуп стоял где-то рядом, а Егорыч знал его в лицо.

Барон Бутурлин нагнал нас в сенях. Лицо у него, как я увидел, из серого сделалось кирпичным, и шёл он, хватаясь за перила, зато голос к нему вернулся весь.

— Не позволю! — загремел он на пристава. — Ты кого берёшь, любезный? Он фельдъегеря на руках сюда привёз! Он к государыне во вторник…

— Ваше высокоблагородие, — пристав повернулся к нему и придержал шпагу. — Приказ высочайший. Не доводите до греха ни себя, ни меня.

Старик загородил собою дверь, и солдаты переглянулись. Жила на шее у него ходила тяжело и часто, и мне она была видна с трёх шагов.

— Пётр Кузьмич, — сказал я. — Помните, что я вам велел?

Он замер, и губы у него дрогнули.

— Помню, — буркнул он. — Сидя.

У крыльца стояла лавка для