Второй шанс для Лекаря. Том 8 - Алексей Аржанов

Возле ворот я увидел закрытую карету с солдатом на козлах. Чуть поодаль стояла коляска барона, и на её козлах сидел Егорыч.

Настя вышла следом, с листом в руках, и встала у перил. Слёз у неё в глазах я не увидел, только костяшки пальцев на краю листа побелели.

— Сударыня, — сказал ей пристав. — Разговоры с арестованным не положены.

Разговаривать мне было не положено. Зато положено было вести протокол, и бумага для него лежала у пристава за обшлагом.

— Тогда прошу внести в протокол, господин пристав, — сказал я громко, так, чтобы слышали и на крыльце, и в сенях. — Фельдъегерь Лыткин лежит у нас с ушибленной шеей, на щите. Поворачивать его всякие два часа, голову при этом держит мой помощник Терентий, а отвечает за больного лекарь Плетнёв. Кроме них, трогать его никому не позволять, кто бы за ним ни приехал.

Плетнёв у дверей закивал так часто, что я испугался уже за его шею.

— Ещё прошу внести, — продолжал я. — Рисунок телеги для перевозки раненых, писанный девицей Бутурлиной, надлежит нынче же доставить лейб-хирургу Виллие. Во вторник в Павловске смотр носильщиков перед вдовствующей государыней, и смотр этот должен состояться.

Настя подняла на меня глаза и чуть заметно кивнула.

— И последнее. Печать на сумке фельдъегеря я осматривал при свидетелях: бароне Бутурлине и Луке Осиповиче Готье, и записал в книжку, что цела. Расписка о том осталась у смотрителя Софийской станции. О моём аресте прошу известить брата моего, Андрея Алексеевича Салтыкова, что служит по министерству юстиции.

Пристав достал бумагу, поглядел на меня, потом на барона, который всё ещё бранился со своей лавки, и вдруг усмехнулся в усы.

— Ловко, сударь, — сказал он. — Длинно только. Записать запишу.

Записывал он тут же, на перилах, карандашом. Егорыч тем временем подошёл от коляски к крыльцу, встал у меня за плечом и сказал вполголоса, не поворачивая головы.

— Барин. Вон он, тулуп-то. У забора.

У забора напротив стоял мужик в армяке, с бородой лопатой, и глядел на нашу карету. Потом он снял шапку, неторопливо перекрестился на церковь и пошёл по Литейной в ту сторону, где была Сергиевская, та самая улица, где жил и мой брат Андрей. Догадка моя подтвердилась. На Сергиевской и вправду ждали этого утра и хотели знать, чем оно кончилось.

— Проводи-ка его, Егорыч, — сказал я. — Только чтобы он тебя не приметил.

Егорыч поправил картуз и двинулся следом за мужиком своей солдатской развалкой. Пристав был занят протоколом и, как мне показалось, ничего не заметил. Может, и заметить не захотел.

Настя подошла ко мне у самой кареты, когда солдат уже откинул подножку. Пристав открыл было рот, но смолчал.

— Во вторник Спас, Михайло Алексеевич, — сказала она тихо.

— Помню, Настасья Петровна.

Больше она мне ничего не сказала. Яблоки со старой яблони мы уговорились освятить вместе.

Пристав сел напротив меня, солдат с ружьём втиснулся с ним рядом, и карета покатила по Литейной к Неве. Звали пристава Ширяевым, было ему под пятьдесят, и под глазами у него висели тяжёлые мешки человека, которого подняли среди ночи. Протокол он сразу дал мне подписать, тут же, на колене.

— Что сопротивления не оказывали, — пояснил он. — Мне за вас отвечать. А записка ваша в часть мне работу облегчила. Иного по три дня ищем.

— Кто меня станет судить, господин Ширяев? — спросил я.

— Судить вас пока никто не станет. Станут спрашивать. Дело ваше в Комитете.

— В каком комитете?

— А что зимой учреждён, когда с французом воевали, для дел, «клонящихся к нарушению общего спокойствия». Так в указе и писано. Сидят в нём министр юстиции, сенаторы да наш военный губернатор, генерал Вязмитинов. Через его канцелярию и ваш приказ шёл. Что Комитет решит, о том доложат государю.

— А государь?

— А государь утвердит, — пристав пожал плечами. — Или не утвердит. На то он и государь.

Карета прогремела мимо Летнего сада. Решётка его тянулась вдоль набережной, за ней гуляли первые воскресные пары, и колокола по всему городу звали к обедне. Мне вдруг стало странно, что весь этот город живёт своим воскресеньем, а меня везут по нему под ружьём.

— Я дворянин, господин Ширяев, — сказал я.

— Знаю, сударь. Грамоту дворянскую у вас никто не отнимал. По ней дворянина ни чести, ни имения лишить нельзя иначе как судом. А посадить до допроса можно, про то в грамоте ни слова.

— А пытать станут?

Ширяев на это даже засмеялся.

— Это при матушке Екатерине Шешковский, сказывают, сам палкой спрашивал. Нынешний государь в первый же год пытки запретил и Тайную экспедицию упразднил. Спросят вас бумагой да словами, сударь.

Самое опасное пристав сказал между делом, и я его расслышал. Решит Комитет, что я изменник, государь утвердит, и поеду я куда-нибудь за Тобольск вовсе не судимым, и вся дворянская грамота мне тогда не поможет. Судить дворянина долго, через Сенат, а выслать его можно в один день.

— А бумаги ваши велено опечатать, — вспомнил Ширяев. — Где изволите проживать?

— На Кирочной, в бывшем доме вдовы Гофман. Нынче он мой.

Ширяев записал и это, а я подумал, что пусть себе печатают. Всё, что было опасно для Сергиевской, хранилось у меня в трёх местах, и два из них были не на Кирочной, у стряпчего Порфирия Саввича и у Андрея. Так у нас было заведено ещё прошлой осенью.

Наплавной мост лежал поперёк Невы на плашкоутах, и доски его заходили под колёсами, едва мы на него въехали. Крепость лежала впереди на своём острове, низкая и серая, а над стенами горел золотой шпиль. В моём веке под этими стенами летом загорает пол-Петербурга, а с бастиона каждый полдень бьёт пушка, и приезжие роняют от неё мороженое. Сейчас по стене ходил часовой с ружьём, и загорать под ним, насколько я мог судить, никто не собирался.

Въехали мы через двое ворот. Над вторыми, Петровскими, висел двуглавый орёл, а над орлом деревянный апостол Пётр низвергал с неба Симона-волхва. На школьной экскурсии нам рассказывали, что Пётр Первый видел в волхве шведского короля, а в апостоле самого себя. Кем в этой картинке выходил я, мне думать не хотелось.

Письмо к матери я отвёз бы и ещё раз. То была не ошибка, а доброе дело. Сажали меня за измену, которую сделали