Металл - Гизум Герко

И вот тут открылась механика, которой меня не учили ни в Академии, ни даже в тетради, потому что тетрадь про деньги молчала принципиально: начало квартала, это единственное время, когда смета добрая. Лимит внеплановых расходов обнулился и стоял свежий, нетронутый, премия прошлого квартала уже была начислена и роздана, и в этом коротком бюджетном окне можно было чинить. Не все, на все не хватило бы никакого лимита, но Ярне выжал из окна максимум, как выжимают притормозивший пресс: заявка на уплотнители, поданная четырежды, вдруг прошла с формулировкой «под обеспечение срочного контракта», и комплект шесть-двадцать два дробь четыре ехал к нам на узел попутным бортом, ожидаемое прибытие, конец первого круга. Подшипниковый узел ВК заказали туда же. Компрессору Ярне выбил профилактическое вскрытие клапанной группы, «раз уж гонять на верхах», и мы вдвоем за сутки перебрали ее всю, и я своими глазами увидел наплавленное седло: аккуратный валик чужой руки, восемь лет держащий то, что держаться не должно, и трещину, спящую у его границы, как собака у забора.

— Красивая. — Честно, от всей души.

— Трещина красивой не бывает. — Ярне постучал ногтем по валику. — Красивая, это граница, у которой она легла. Запомни рубеж: пойдет за валик, седлу конец, никакая наплавка вторая не удержит, там уже металл не тот. — Он помолчал. — Впрочем, твоя железная подруга небось уже и рубеж отслушала.

Я не донес до клапана руку. Так и застыл.

— Какая подруга?

— Тетрадь твоя. — Невозмутимо, все так же над седлом. — Ты в нее пишешь, как с живой разговариваешь. Я видел. Хорошая привычка, у меня такая же.

Дышать я начал не сразу, и Мири потом клялась, что за эти полторы секунды успела просчитать четыре сценария эвакуации, включая один «с боем», подробности которого отказалась раскрывать по этическим соображениям.

Перебранная клапанная группа собиралась обратно вдумчиво, с обмерами каждого зазора, и под эту работу Ярне разговорился, что случалось с ним примерно как затмение: по расписанию, которое знал только он. Говорил про седла и клапаны, про то, что клапан, это самая честная деталь машины, потому что у него работа без полутонов: открыт или закрыт, и врать он начинает только тогда, когда его седло научит. Про то, что на «Косаре», том самом, про который он в прошлый раз не договорил, седла были заводские, новые, и это никого не спасло. Я навострился, но продолжения опять не было: Ярне замолчал на полуслове, как перекрытый вентиль, и следующие два часа мы работали под гул и щелчки.

— Про «Косарь» спроси у Юссы. — Мири дождалась вечера и тишины. — Они с Ярне знакомы дольше всех на борту, а Юсса, в отличие от него, рассказывает. Я бы и сама хотела знать. У меня в этой истории пробел, а пробелы в биографиях людей, я теперь знаю, это как пробелы в биографиях машин: именно там и рвется.

— Спрошу. — Пауза вышла длиннее, чем я хотел. — Когда-нибудь. Не сейчас. Есть истории, которые надо заслужить.

— Согласна. Внесла в план: заслужить историю про «Косарь». Срок исполнения: открытый.

Работали мы в те дни много, и работали все: Пруль с Хедой пересобирали трюм под двойные партии, высчитывая центровку, Юсса гоняла на симуляторе узла заходы на четвертую точку, перевалочный склад «Сухой», о котором она знала только то, что там «причал старый, диспетчер молодой». Ботва без комментариев удвоил закладку в морозильник. Борт готовился к спринту всем организмом, как готовится человек, которому объявили, что следующие полтора месяца он будет спать мало и бегать много.

Мири в эти же четверо суток провела собственную подготовку, о которой доложила мне по всей форме: пересняла эталонные подписи всех контуров «на свежую голову», пока борт стоял небитый; разметила себе пороги тревог под уплотненный график, отдельно по магистрали, отдельно по компрессору, отдельно по подшипнику; и, главное, выпросила у меня час тишины в машинном, ночью, на стоянке, «прослушать его целиком в покое, потому что под нагрузкой я его таким уже не услышу, а мне нужна точка отсчета, к которой мы будем возвращаться, когда все это кончится». Я сидел этот час на перевернутом ящике и молчал, а она слушала, и что она там себе записала, я не спрашивал: у напарницы должно быть что-то свое.

Меня же посреди этих приготовлений вызвали к капитану, и я шел по коридору, перебирая грехи. Грех у меня был один, зато какой, и полтора суток после фразы про «железную подругу» я жил с ощущением человека, у которого под курткой тикает.

Но в капитанской каюте не было трибунала. В капитанской каюте были Тольд, Хеда с планшетом и разложенный на столе лист, в котором я с третьей секунды узнал штатное расписание линии.

— Садись. — Тольд не поднялся из-за стола. — Разговор короткий. Ярне подал рапорт. Читать не дам, там лишнего много, суть перескажу: он предлагает по завершении твоей стажировки ввести в штат линии должность второго механика и предлагает на нее тебя. Хеда посчитала. С контрактом конторы и с тем, что линия выжимает из графика, вторая пара рук в машинном окупается. Я согласен с обоими. — Он посмотрел на меня. — Условия: оклад двадцать два в петлю, доля ДТО полная, каюта та же, контракт годовой с продлением. Ответ нужен не сейчас. Ответ нужен до конца стажировки. Вопросы.

Я сидел и молчал, и в голове у меня было неприлично пусто, как в стравленной секции.

Штатное место. Первое в моей жизни предложение, сделанное не листу с рейтингом, не графе с поручителями, не строчке в распределительной ведомости, а мне, Роджеру Форку, за руки и за уши. На линии, где меня вписали в судовую роль. На борту, который я слышал ладонями. У людей, с которыми я ел из судков с фамилией.

Три месяца назад, у доски распределения, майор с планшетом объяснял мне, что двери первой категории открываются подписями и цензом. Я тогда спросил у него, чем открываются остальные, и он не ответил, потому что вопрос был риторический, а майор был функция. Вот, оказывается, чем. Тремя месяцами вахт, перетянутыми хомутами, стружкой на магнитной пробке и ухом, которому не дали зарасти. Дверь была не та, о которой я мечтал. Но открывалась она с той стороны, с которой ни одна дверь передо мной еще не открывалась: сама.

Голос я нашел не сразу, и его пришлось выравнивать вручную, как частоту на старом контуре.

— Вопрос один. Почему? У вас в деле лежит моя выпускная характеристика. Там первая