Перелом - Арсений Громов

Но это будет потом. А пока — впереди был Днепр. Широкий, холодный, кровавый Днепр, к которому откатывался немец и за которым он мечтал остановить наступление навсегда. И корневская дивизия, потерявшая на этой проклятой охоте лопоухого санитара, шла теперь туда — к великой реке, к великой переправе, к новой большой крови.

Корнев шёл к Днепру с пустотой в груди на месте, где был Тимоша, и с твёрдым, холодным счётом к Майнхарду, и с коленкоровой тетрадью, в которой стало на одно имя больше — на одно самое больное имя.

«За двоих теперь, — сказал он себе, шагая на запад. — За себя и за тебя, Тимоша. До самого конца — за двоих».

* * *

В медсанбат Корнева привезли на третий день — отбитого, контуженного, с пустотой в груди на месте, где был Тимоша.

Контузия давала о себе знать: звон в ушах то накатывал, то отступал, кружилась голова, мутило. Корнев знал, что это пройдёт, — не первая контузия за войну, — но знал и то, что неделю-другую придётся поберечься, иначе осложнится. И ещё он знал, что хуже телесной контузии — та, что внутри: чёрная, тяжёлая, на месте лопоухого мальчишки, который заслонил его собой.

Нину он увидел издали — она выбежала навстречу машине, и Корнев по одному тому, как она бежала, понял, что эти три дня дались ей страшно.

Ей ведь не сказали сразу. Сначала пришла весть, что доктора взяли в плен, уволокли в немецкий тыл, — и Нина эти сутки, рассказали потом, не находила места, работала с лицом белее бинта, не спала, не ела, и всё спрашивала каждого: нашли? отбили? И только на вторые сутки пришло — отбили, живой, везут. А с ним — что Тимошу убили. И Нина, узнав, что Корнев жив, расплакалась первый раз за всю войну при всех, навзрыд, от облегчения, — а узнав про Тимошу, заплакала второй раз, уже от горя.

Теперь она бежала к машине, и лицо у неё было — Корнев таким его не видел: и счастье, и гнев, и слёзы, всё разом.

— Живой, — выдохнула она, когда он слез с машины, и руки её ощупывали его — по-фельдшерски и не по-фельдшерски разом, проверяя, цел ли, и не веря, что цел. — Живой. Максим Андреич. Живой. — И вдруг гнев прорвался сквозь слёзы: — Да как же вы… как вы могли! Пошли в западню! Сами! Зная, что западня! Вам же говорили — не ходите! А вы! — Она колотила его кулачком в грудь, слабо, бессильно, и плакала. — Я тут… я тут чуть с ума не сошла за эти дни! Я думала — всё, нет вас, увели, не вернётесь! А вы… а Тимошку… — Она задохнулась. — Тимошку убили, а вы живой, потому что он вас… собой… Я ж знала, что цена будет! Знала! Вы зачем пошли, зачем⁈

— Затем, что там раненые были, Нина, — сказал Корнев тихо, и не оправдывался — просто говорил правду. — Настоящие. Истекали. Я не мог не пойти. Ты же знаешь меня.

— Знаю, — сказала она, разом обмякнув, перестав колотить, ткнувшись лбом ему в грудь. — В том и беда, что знаю. Вы иначе не можете. И за это вас… и люблю, и убить готова. — Она замерла, поняв, что сказала. Отстранилась, вспыхнула. Но не взяла слова назад. Стояла, мокрая от слёз, и смотрела на него — прямо, отчаянно, как смотрят, переступив черту, у которой топтались слишком долго. — Люблю, — повторила она тихо, уже не пряча. — Вот. Сказала. Думала — не успею сказать, увезут вас, убьют, а я так и не скажу. А теперь — говорю. Люблю вас, Максим Андреич. Давно. И боюсь за вас каждый день так, что сердце заходится. Вот.

В медсанбатовском дворе притихли — все, кто был рядом, отвернулись, делая вид, что не слышат, давая им эту минуту. А Корнев стоял, контуженный, опустошённый, держал её за плечи и чувствовал, как сквозь чёрную пустоту в груди пробивается что-то живое, тёплое, давно жившее в нём и давно не названное.

— И я, Нина, — сказал он. Просто. Без длинных слов, которых не умел. — И я. Давно. Ты же знаешь. — Он притянул её к себе, осторожно, и она уткнулась ему в плечо, и он держал её, и над медсанбатом стояла осенняя тишина, и это было сказано наконец — то, что жило между ними с Богородицкого поля, через всю войну, несказанное. — Только… — Он не договорил было, но сказал, потому что не умел не говорить правды: — Только страшно мне, Нина. Любить на войне — страшно. Я ж знаю, как легко тут рвёт такие ниточки. Тимошу вон. Я к каждому привязываюсь — и каждого боюсь потерять. А тебя — больше всех. Потому и держал на расстоянии. Боялся.

— А не надо бояться, — сказала Нина, не поднимая головы. — Бояться — это не жить, а смотреть, как живут другие. Мне это один умный человек говорил. Гордеев, кажется, с ваших слов. — Она подняла лицо, и сквозь слёзы пробилась та её светлая улыбка, которую война так и не сумела стереть. — Будем жить, Максим Андреич. Сколько отпущено. И любить. И бояться друг за друга — а как же без этого. Только вместе. Не на расстоянии. Хватит расстояний. Война и так нас всех на расстоянии держит — от жизни, от дома, от всего. Хоть друг от друга не будем.

И Корнев, контуженный, опустошённый смертью Тимоши, вдруг почувствовал, как эта пустота в груди заполняется — не до конца, такое не заполняется до конца, — но заполняется. Потому что рядом был человек, который любит его и которого любит он, и который только что сказал ему то, что сам он боялся сказать два года. Чужая война давно стала своей. А теперь в ней было не только то, за что он держался, — было то, ради чего стоило дожить. До конца. И до того, что после конца.

* * *

Неделю Корнев приходил в себя — и впервые за всю войну не он выхаживал, а его выхаживали.

Контузия требовала покоя, и Брагин — нет, не Брагин, Брагина не было, его убило ещё весной сорок второго; новый ведущий хирург, которого Корнев сам и натаскал, молодой,