Перелом - Арсений Громов

А над великой рекой стояло низкое осеннее небо, и серая вода текла медленно и мощно, унося палые листья на юг, к далёкому морю, и ничем не выдавала, сколько крови ей суждено принять в ближайшие дни и ночи.

Днепр форсировали с ходу, на чём попало, ночью — и эту ночь Корнев потом не мог вспоминать связно, как не мог вспоминать ночь хирурга на Богородицком поле. Память отказывалась складывать такое в слова.

Понтонов не было — не подвезли, отстали в стремительном наступлении. Но ждать понтонов значило дать немцу закрепиться на том берегу намертво, и потому форсировали без них — на всём, что держалось на воде и что нашли по прибрежным сёлам. На рыбачьих лодках. На самодельных плотах из брёвен, из плетней, из разобранных сараев. На бочках. На воротах, снятых с петель. На охапках камыша. Бойцы вязали плотики, набивали плащ-палатки соломой, цеплялись за доски — и шли через широкую холодную воду, на тот берег, на немецкие кручи, в темноту.

Первые эшелоны пошли в ночь — тихо, без артподготовки, в надежде проскользнуть незамеченными, захватить плацдарм внезапно. И часть проскользнула — первые лодки растворились в темноте над водой, дошли, зацепились. Но немец был не дурак и реку стерёг. И когда на воде оказалась уже не горстка лодок, а вся переправа, — немец её осветил.

Взлетели ракеты — одна, другая, десяток, повисли над рекой, заливая её мертвенным белым светом. И широкая вода Днепра, вся в чёрных точках лодок, плотов, плывущих людей, открылась немцу как на ладони. И немец ударил.

То, что началось, не было боем. Это было избиение на воде.

С высокого берега, с круч, ударили пулемёты — кинжально, по освещённой воде, по лодкам, по плотам, по головам плывущих. Ударили миномёты, и на воде встали белые столбы разрывов. Ударила артиллерия — и Днепр вскипел, заходил фонтанами, и каждый фонтан накрывал лодку, плот, людей. Ракеты висели, не давая темноты, и в их мёртвом свете Корнев с низкого берега видел всё — и это «всё» было такое, что он, видавший за войну каждый вид смерти, стиснул зубы до боли.

Лодки переворачивались и тонули. Плоты разносило прямыми попаданиями. Люди — в шинелях, в сапогах, с оружием, с боезапасом — шли под воду камнем, не умея даже плыть, тонули десятками, сотнями, в холодной осенней воде, под пулемётным огнём, не доплыв до того берега. Река несла убитых и тонущих, и кричащих, и захлёбывающихся, и вода была — Корнев видел в свете ракет — местами тёмной не от ночи.

А они всё шли. Вот что было страшнее и величественнее всего: видя гибель первых, зная, что вода кипит от огня, что половина не доплывёт, — следующие эшелоны всё равно садились в лодки, на плоты, цеплялись за доски и шли. Шли на тот берег, потому что был приказ, потому что надо было захватить плацдарм, потому что за их спинами вставал перелом всей войны, и они это знали — и шли в кипящую от огня воду, на немецкие кручи, в почти верную смерть.

* * *

Корнев развернул на низком берегу, у самой воды, передовой пункт — и в эту ночь он не спасал даже, а пытался спасти, потому что главная смерть была на воде, куда не дотянуться.

Тех, кого ранило на воде, в большинстве своём он не получал — они тонули там, в Днепре, или их уносило течением. К нему попадали те, кого ранило у берега, при посадке, или кого вытаскивали из воды свои — захлебнувшихся, окоченевших, простреленных. И с ними была своя, особая беда, которую Корнев знал: холодная вода. Осенний Днепр был ледяным, и тот, кого вытаскивали из него раненым или просто наглотавшимся, коченел стремительно — переохлаждение добивало тех, кого пощадила пуля.

— Грей! — хрипел Корнев своим. — Из воды вытащили — раздеть мокрое, растереть, укрыть, грей всем, чем есть! Холодная вода убивает не хуже пули! Кровь останови — и грей! Согреть и не дать умереть — вот вся задача, как всегда!

Он работал на берегу, в свете ракет и зареве, под огнём — мины ложились и по низкому берегу, по переправе, по скоплению войск у воды, — и вытаскивал тех немногих, кого можно было вытащить, грел вытащенных из ледяной воды, останавливал кровь, выводил из шока. По одному. Против сотен, тонущих и гибнущих на воде, до которых было не дотянуться. И эта невозможность дотянуться до главной смерти — там, на реке, — была мучительнее всего: он, врач, стоял на берегу и смотрел, как тонут и гибнут сотни в трёхстах метрах от него, и не мог сделать ничего, ничего, потому что нельзя оперировать тонущего и нельзя перевязать пошедшего под воду.

— Доктор! — Гордеев вырос рядом, мокрый по грудь, страшный. Его взвод шёл в одном из первых эшелонов, и Гордеев переправился, зацепился на том берегу, а теперь вернулся — за подмогой, за патронами, за тем, чтоб доложить. — Доктор, мы зацепились! На том берегу! Малый пятачок взяли, под кручей, держим! Но нас мало, выбивают, и раненых полно, а медиков там нет ни одного! — Он схватил Корнева за рукав. — Там твоя работа, доктор! Там люди без помощи кровью исходят, на пятачке, под огнём! Туда бы тебя — да как тебя через эту воду…

Корнев посмотрел на реку — кипящую, освещённую, страшную. На тот берег, на пятачок под кручей, где зацепились первые и где раненые гибли без помощи. И понял — той частью себя, что была сильнее страха и сильнее расчёта, — что надо туда. Что его место — там, на плацдарме, где раненые без помощи, а не здесь, где помощь есть.

— Переправь меня, Степан Игнатьич, — сказал он. — На тот берег. Туда, где раненые.

Гордеев посмотрел на него — и не стал отговаривать. Понял. Он знал доктора. Знал, что того не удержать, когда на той стороне раненые без помощи.

— Лодку найду, — сказал он только. — Со мной пойдёшь, я брод… какой там брод, я путь знаю, по которому прошёл. Перевязочное бери, кровь бери, сколько унесём. И — доктор. — Он посмотрел в упор. — Молись своему будущему, чтоб через эту воду пронесло. Тут половина не доходит. Заговорённый ты или нет — сейчас проверим.

* *