Второй шанс для Лекаря. Том 8 - Алексей Аржанов

Макаров раскрыл папку, перебрал листы и нашёл нужный.

— Вам, полагаю, любопытно, дошло ли письмо, — сказал он. — Извольте. Донесение литовского военного губернатора Римского-Корсакова. Двадцать восьмого июня пополудни лекарь в русском мундире, при ящике, передал кармелиту Иерониму у Острой Брамы письмо. В тот же вечер письмо у монаха взято. Монах допрошен и отослан из Вильны в дальний монастырь. В воскресенье, тридцатого числа, мать Ляховского приходила к часовне и ждала монаха до темноты.

Он перевернул лист.

— Ей ничего не сказали, — заключил за него я.

Проклятье…

Я сидел и смотрел на его сухие пальцы на листе. В горле у меня встал ком, и сглотнуть его никак не выходило.

Десять лет старуха заказывала по сыну заупокойные мессы. Шесть недель назад сын отдал мне для неё четыре строки о том, что он жив. Письмо это пролежало у монаха до вечера, ушло в полицию, оттуда в Петербург и лежало теперь в папке у сенатора. А она так и простояла у часовни до темноты, со своими слабыми глазами, и ждала старика, которого уже увезли.

— Она и теперь заказывает по нему мессы? — спросил я.

— Того в деле нет, — сказал Макаров.

Ногти я вдавил себе в ладонь так, что на ней начали краснеть четыре полумесяца, и решил про себя две вещи. Письмо это до неё дойдёт, хоть бы мне пришлось самому везти его в Вильну. А тот, кто сделал из него измену, за это ответит.

— Перейдём к самому письму, — Макаров кивнул секретарю. — Прочтите перевод.

Секретарь, с чернильным пятном на манжете, поднялся и стал читать с листа.

— «Перевод с польского, сделан в Коллегии иностранных дел. Любезная матушка. Я жив и здоров. Молюсь за вас всякий день. Ваш сын…»

Всё это я помнил наизусть. Писано было по-польски, только так просто, что понять мог и русский.

— «…Пану лекарю, что отдаст вам письмо, верить можно. Через него пишите мне и впредь».

— Этого в письме не было, — сказал я.

Перевод сделали в Коллегии иностранных дел. Там служил Ладомирский, который, как мне рассказывали ещё весной, знал четыре языка и писал очень чисто. В груди у меня стало холодно.

Макаров вынул из папки сложенный вчетверо лист, развернул его и положил передо мной.

— Подлинник. Признаёте?

Письмо и впрямь было то самое. Я узнал его по сгибам и по белому пятнышку гипса в углу, которое сам посадил в лагере, когда убирал письмо за обшлаг к Настиному плану. Верхние строки бежали по листу мелко и ровно, той самой рукой, какой Ляховский писал мне записки с того берега. А под ними, у самого края, стояла пятая.

Я поднёс лист к окну.

Почерк держится на мозжечке так же, как походка, и в своём веке я насмотрелся, как меняется рука у больного после удара. Быстрая рука пишет не думая. Перо у неё движется ещё до того, как коснётся бумаги, и уходит с бумаги на ходу, оттого всякий штрих начинается и кончается тонким хвостиком. Так были написаны все строки над пятой.

Пятую, я это видел ясно, выводили иначе. Буквы в ней были нарисованы по одной, концы штрихов тупые, в длинных линиях шла мелкая дрожь, а посреди одного слова перо и вовсе отрывалось от бумаги. Так пишет человек, который срисовывает чужую руку медленно, по букве, и боится ошибиться.

И ещё одно я увидел. Письмо было сложено вчетверо ещё тогда, когда Ляховский подал его мне из лодки. Там, где верхние строки пересекали сгиб, чернила лежали чисто, потому что писали их по ровному листу. Пятая строка шла поперёк сгиба, и в самом сгибе чернила расплылись тонкими жилками. Писали её по листу, который уже был сложен, а потом расправлен.

Сказать всё это вслух я мог тотчас. Только рука, вписавшая строку, держала письмо уже здесь, возле этой самой папки. Покажи я сейчас, по каким приметам видна подделка, и подлинник мог бы до очной ставки и не дожить. Козырь свой я решил придержать.

— Письмо то самое, — сказал я. — Четыре строки я читал на Немане. Последней строки в нём не было. Прошу вас, ваше превосходительство, запечатать подлинник при мне.

Макаров смотрел на меня долго, не мигая. Потом снял с пальца перстень, велел подать сургуч и сам запечатал лист в конверт, а на конверте расписался.

— Любопытно, — сказал он, и в этом слове я впервые услышал хоть что-то живое.

Из папки он достал следующий лист.

— Ещё любопытнее вот это. Записка, приложенная к делу, неподписанная. Пишут, что Бонапарт звал вас к себе и сулил вам госпиталь в Париже.

Госпиталь! Солдатская молва, сколько я слышал, давно переделала его во дворец с садом, а про госпиталь знали только те, кто был в той комнате, или те, кому они рассказали. Сочинитель записки стоял к Тильзиту куда ближе, чем унтер у костра.

— Звал, — сказал я. — И отказывал за меня сам государь, при мне. Сказал Бонапарту, что я матушкин.

— Это мы слыхали, — Макаров едва заметно повёл бровью. — Это слыхала вся Россия.

— Вся Россия у нас слышит лучше всякого Комитета.

— На то Комитет и учреждён, чтобы слышать, — ответил он и вернулся к листу. — Дальше. В Москве вы ходили во французскую лавку, к оптику, и с вами был француз Готье, что живёт в доме барона Бутурлина.

Анфиса Карповна! Это она видела меня в тот день на Кузнецком мосту с Готье и, надо думать, разнесла это по всем гостиным, от Москвы до Петербурга. Брат мой Павел недаром говорил, что вся Москва и есть одна Анфиса Карповна.

— Ходил, — сказал я. — Заказывал оптику Тибо глазное зеркальце, то самое, что лежит у вас в описи. Через него я смотрю жилы в глазу у барона Бутурлина, у него больное сердце. Готье пошёл со мной, потому что француз с французом столкуется скорее. Лука Осипович много лет живёт в доме барона и учит его сыновей.

Макаров положил лист на прежнее место и сложил на папке руки.

— Фельдъегерь Лыткин вчера показал приставу, что вы везли его на щите от самого места, где он разбился, а сумку его всю дорогу вёз на себе барон Бутурлин, — сказал он. — Пристав пишет, что печать цела и что о фельдъегере вы сами дали знать в часть.

— Станет ли изменник сам везти к вам гонца с приказом о своём аресте, беречь на его сумке печать и писать в часть, где его искать? — спросил я.

— Изменники, сударь, бывают разные, — ответил