Второй шанс для Лекаря. Том 8 - Алексей Аржанов

Счёт в нашей с ним партии, кажется, выровнялся.

— Кто решит мою участь, ваше превосходительство? — спросил я.

— Комитет рассмотрит ваше дело и подаст мнение государю. Его величество решит, судить ли вас или поступить иначе.

«Поступить иначе» он сказал тем же голосом, что и всё прочее. Только я понимал, что за этими двумя словами стоит та самая высылка, о которой я думал в карете, и никакой грамотой её не перегородишь.

Макаров закрыл папку и разгладил её ладонью.

— За вашу учёность ручается лейб-хирург Виллие. Пишет, что лекаря полезнее вас у него в армии нет. — Он помолчал. — А за вашу верность ручается другой человек.

Из-под папки он вынул ещё одну бумагу, плотную, с чужой печатью на сломанном сургуче, и придвинул её ко мне.

— Тайный советник Вышеславцев. Просит отдать вас ему на поруки до решения Комитета. Поручную запись прислал нынче утром.

Лев Никанорович Вышеславцев. Тот самый, что весной прошлого года подослал к каплям барона истопника. Тот самый, кого нынешней весной травил собственный племянник и кого я тогда не лечил, только стоял у окна и говорил старику Кологривову, куда смотреть. Он сказал мне тогда, что раз я его не лечил, то он мне ничего и не должен, и прибавил, что он человек терпеливый.

Теперь терпеливый человек ручался за меня перед Комитетом.

Зачем ему это понадобилось? Может, посадил меня племянник, а дяде нужен живой свидетель тех самых капель. Лист консилиума, где мать Ладомирского сама показала, что прибавлять капли сверх прописанного велел ей сын, хранился у меня не в одном месте.

А может, всё это затеял он сам, от первой строки до пятой, чтобы сперва посадить меня, а потом вытащить и держать на поводке. За человека на поруках отвечает поручитель, и весь Петербург будет знать, чей я теперь человек.

Скажи я «да», и во вторник мы с Настей, может статься, освятили бы наши яблоки. Только выйти из крепости по слову человека, который травил барона, значило выйти отсюда его должником.

— Имеете ли вы что-нибудь против такого поручителя, господин Салтыков? — спросил Макаров.

Сказать «имею» значило объяснить почему. Объяснять пришлось бы про истопника и капли, а там и про Сергиевскую, со слов арестанта, которого взяли за измену, и ни одной бумаги у меня при себе не было.

Да или нет.

Я должен ответить сейчас же.

И Макаров ждёт ответа.

— Против господина Вышеславцева ничего не имею, ваше превосходительство, — заявил я. — Только поручителей у меня будет двое.

Макаров не шевельнулся, лишь пальцы его на папке сошлись плотнее.

Решил я это в ту самую минуту, пока он ждал. Сказать «имею что-то против» значило обвинить тайного советника со слов арестанта, и этого я делать не стал. Сказать одно «не имею» значило выйти отсюда человеком Вышеславцева, и к вечеру об этом судачил бы весь Петербург. Второй поручитель менял всё дело разом. Пусть город видит, что за меня отвечает не один Вышеславцев.

— Кто же второй? — спросил Макаров.

— Барон Бутурлин. Он второй день сидит у крепостных ворот на тумбе.

Секретарь у окна поднял голову от бумаги, и мне показалось, что он едва удержал улыбку.

— Барон у меня в деле свидетелем, — сказал Макаров. — Сумку фельдъегеря вёз он.

— Тем лучше. Он знает, за кого ручается.

Сенатор посмотрел на меня и взял перо. За всё утро он брал его в руки при мне только раз, чтобы расписаться на конверте с подлинником. Теперь он что-то коротко пометил на полях.

— Ступайте к воротам, — велел он секретарю. — Пусть барон подпишет поручную запись.

Через четверть часа под окном загремел бас, который я узнал бы и на другом конце империи. Секретарь привёл барона прямо к Комендантскому дому, потому что подписывать у ворот, на колене, барон не пожелал.

— Где⁈ Давай сюда! Я за него хоть всем полком распишусь!

Барон ставил за меня честное имя старого полковника, и отвечать за меня ему теперь предстояло всем, что у него было.

Секретарь вернулся и положил лист передо мной. Подпись барона заняла его на добрую половину, а над нею расплылась клякса величиной с пятак.

— Поручитель ваш пишет громко, — заметил Макаров. Он сложил обе записи вместе и прижал их ладонью. — Запомните. Убежите, и за вас ответят оба. Тайный советник и отставной полковник, разом и вместо вас.

— Бежать мне некуда и незачем. Прошу только об одном. Пусть подлинник письма до решения пролежит у вас.

— Он у меня под моей печатью. И будет у меня.

— А если меня оправдают, письмо отдадут матери?

Макаров помолчал, глядя на меня поверх сложенных рук.

— Если оправдают, — сказал он.

Больше он ничего не прибавил, но и «нет» не сказал, и мне пока хватило этого.

Условия он объявил так же ровно, как говорил и всё прочее. Жить мне у себя на Кирочной, являться по первому зову, а из города не отлучаться, покуда Комитет не позволит.

В четверг Комитет соберётся снова и решит, какое мнение подать о моём деле государю.

— Во вторник меня ждут в Павловске, — сказал я. — Государыня желала видеть мою школу.

— Знаю. Её величество о вас уже спрашивала. — Макаров снова взялся за перо. — Поезжайте. С вами поедет пристав.

Четверг выпадал на восьмое августа, и я едва не рассмеялся вслух, хотя смеяться было нечему. Ровно два года назад, восьмого августа, я открыл глаза в съезжем доме, в чужом теле и в чужом веке, и вытащил меня оттуда барон Бутурлин. Выходило, что и к этой годовщине он поспел первым.

Вечером, когда солнце ушло за бастион, плац-майор Ерохин сам отпер мой каземат.

— На поруки, сударь, — объявил он и протянул мне зеркальце. — Ваше. Лекарское. В описи так и записано.

Лицо у него посветлело, и дышал он теперь носом.

— Голова как? — спросил я.

— Второй день соли в рот не беру, — сообщил он с такой гордостью, с какой иные докладывают о взятой крепости. — Жена говорит, щи пресные, хоть плачь. А голова, верно, не болит.

У двери каземата Евстигнеич перекрестил меня на прощание.

— Полковнику кланяйтесь, ваше благородие. Скажите, сорок первый кланяется.

На волю я выходил на своих ногах, только дело моё оставалось открытым, и закрыть его надо было к четвергу.

За воротами крепости меня ждали все.

Барон Бутурлин снова сидел на своей тумбе у моста и, завидев меня, вскочил так резво,