Перелом - Арсений Громов

Гордеев слушал, и на его обветренном, постаревшем лице было то, что Корнев научился в нём читать, — спокойная, заработанная вера.

— Ну, раз ты говоришь — шестого возьмём, значит, шестого, — сказал он. — Доживём — поглядим. — Он поднялся, дыша с присвистом. — Только знаешь, доктор… ты б не лез опять в самое пекло, на Киев-то. Один раз уже долезся — в плен попал, Тимошку через то потеряли. — Он посмотрел на Корнева в упор. — Я тебя не учу, ты сам всё знаешь. Но… Нина теперь у тебя. Ты ей нужен живой. И нам всем. Поберегись хоть чуток. Ради неё. Ради нас. Слышишь, всезнающий?

Корнев помолчал. Гордеев был прав, и Корнев это знал. Плен и смерть Тимоши научили его — горько, страшно — тому, что его жалость к раненым, его привычка лезть вперёд имеют цену, и платят её другие. И теперь, когда у него была Нина, когда было ради чего беречься, — он впервые задумался о том, о чём не задумывался два года.

— Поберегусь, Степан Игнатьич, — сказал он. — Обещаю. В разумных пределах. — Он усмехнулся. — Совсем-то в тыл не уйду, не проси, не могу я в тыл, когда впереди раненые. Но дурить, как на том хуторе, — больше не буду. Урок я получил. Дорогой урок. Тимошиной ценой. Второй раз такой цены не заплачу.

— Вот и ладно, — проворчал Гордеев. — Вот и держись этого. — И ушёл к остаткам своего взвода — готовиться к прыжку на Киев.

* * *

Перед самым наступлением на пункт к Корневу пробрался Лагода — переправился на плацдарм по своей смершевской надобности и заодно нашёл Корнева.

— Доктор, — сказал он, отведя в сторону. — Две новости. Одна по службе, другая — твоя, личная.

— Давай личную, — сказал Корнев. — По службе подождёт.

— Майнхард, — сказал Лагода, и Корнев напрягся. — Жив, гад. Подтвердилось. Та рана, что ему на хуторе влепили, — не смертельная, руку зацепило. Отлёживался в тылу, теперь снова в строю. И, доктор… — Лагода понизил голос. — Его, похоже, повысили опять и перевели. По нашим данным, его команду влили в большую структуру, по линии безопасности тыла, и самого его двинули куда-то на запад, в новую полосу. Так что в ближайшее время вы, может, и не свидитесь — он теперь не перед нами. Но и не сгинул. Где-то воюет, по своей части. И папку твою, я думаю, с собой возит.

Корнев слушал, и в нём боролись двое: один хотел свести счёт за Тимошу немедленно, а другой — холодный, знающий — понимал, что свидятся они не теперь и что узел этот война довяжет позже, может, под самый конец.

— Значит, отложилось, — сказал он. — Ну что ж. Я подожду. У меня к нему счёт длинный, я тебе говорил, — терпение длинное, до самого Берлина. Свидимся ещё. Война сведёт. А пока — жив, и ладно. Пусть знает, что и я жив. И что счёт за мной.

— А вторая новость — по службе, — сказал Лагода. — И тоже тебя касается, хоть и не про волка. — Он помолчал, и в глазах мелькнуло уважение. — Тебя, доктор, к награде представили. За Днепр. За плацдарм. За то, что переправился на пятачок, когда там медиков не было, и спасал под огнём две недели. Большая награда, доктор. Очень большая. Я бумаги видел. — Он усмехнулся. — Так что готовься. Будешь у нас… — Он не договорил, махнул рукой. — В общем, заслужил. Все знают, что заслужил. Тебя на этом плацдарме как святого поминают — «доктор, что под огнём приплыл нас спасать».

Корнев отмахнулся — он не любил про награды, ему всегда было неловко.

— Награда не мне, — сказал он привычно. — Награда — тем, через кого моя наука прошла и осталась. Захарову вон, что эвакуацию наладил. Нине. Всем, кто тут руки приложил. — Он помолчал. — И тем, кого не вывезли. Им в первую голову. Я-то живой, а они — на дне Днепра да в этом песке. Какая мне награда, когда их столько тут осталось.

Лагода посмотрел на него — с тем давним, так и не разгаданным за всю войну выражением, в котором было и непонимание, и глубокое уважение, — и не стал спорить. Привык. Он давно понял, что этот странный военврач устроен иначе, чем все, и что в этой инаковости — и его сила, и его тяжесть.

— Ну, бывай, доктор, — сказал он, собираясь обратно через реку. — Готовься на Киев. И — поберегись, как Гордеев тебе наказывал, я слыхал краем уха. Нина теперь у тебя. Живи, доктор. Долго живи. Ты нам всем нужен живой. — Он крепко пожал руку и ушёл — обратно через простреливаемую реку, на свой берег, к своей смершевской войне.

А Корнев остался на плацдарме — готовиться к прыжку на Киев, который, он знал, возьмут шестого ноября, дорогой ценой, и за который будет один из самых больших салютов войны.

Впереди был Киев. Впереди была годовщина, к которой его подгадают любой кровью. И Корнев, глядя на запад, где за немецкой обороной лежала древняя занятая столица, думал коротко, без длинных слов: ещё немного. Ещё один рывок. И будет Киев. И салют. И ещё один длинный столбик имён в коленкоровой тетради — цена этого салюта. Как всегда. Как за всё.

На Киев ударили в начале ноября — и удар этот Корнев запомнил на всю жизнь, потому что не видел прежде ничего подобного.

С плацдарма, разросшегося и набравшего силу, наступление рванулось к городу. И в ночь решающего удара танки пошли в атаку так, как Корнев и читал когда-то в книгах, не веря, что увидит своими глазами: с зажжёнными фарами и включёнными сиренами. Сотни машин разом, в темноте, с воющими сиренами и слепящими фарами, обрушились на немецкую оборону — и это было страшно даже издали, со стороны: ревущая, воющая, слепящая лавина огней, катящаяся в ночи на врага. А каково было немцу под этой лавиной — Корнев мог только догадываться. Психическая атака, расчётливая, бьющая по нервам: вот вам, получайте то, чем вы нас два года давили, — теперь наша очередь наводить ужас.

— Гляди,